Цветы молнии - Джей Тодд Скотт

J. Todd Scott

SCAR THE SKY

Copyright © 2025 by Jeffrey Todd Scott All rights reserved.

© 2025 by Jeffrey Todd Scott All rights reserved

© Патрина А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается Дельсии

Добро пожаловать домой…

Вопреки расхожему мифу, молния может дважды ударить – и ударяет – в одно и то же место.

Гром средь ясного неба

На небе нет ни облачка, а в Энди Эллис вдруг ударяет смертоносный разряд молнии.

В десяти милях от Дюпона, в Баррентоне, идет мелкий дождь, из-за тяжелых свинцово-серых туч, обложивших все небо и плывущих на запад, почти не пробивается свет. Зато в Дюпоне, где рядом с полем для хоккея на траве стоит Энди, совсем ясно, и в зенит вошло жаркое августовское солнце, такое яркое, что без темных очков никак.

Голубые глаза прячутся за новыми стильными очками в роговой оправе и с бутылочно-зелеными стеклами, а сама Энди улыбается и смеется, хотя ее мучает легкое похмелье после вчерашнего забега по барам: спонтанно решили отпраздновать ее день рождения. Ей исполнилось двадцать шесть.

Вместе с Джойс Мадрас, лучшей подругой и тоже учительницей, она смотрит хоккей на траве: играет женская команда Дюпонской старшей школы. Энди шутит, причем отнюдь не безобидно, о другом коллеге, чудаковатом Максе Конрое, которого недавно наняли на освободившееся место… И тут ее сердце пронзает разряд молнии: шириной в дюйм, скоростью 186 000 миль в секунду и температурой больше 55 000 градусов по Фаренгейту[1] – жарче палящего солнца.

Джойс позже скажет, что несколько мгновений – секунды две-три, не больше – изнутри Одри Энн Эллис пробивалось жуткое черное сияние.

Саму Джойс отбрасывает на четыре фута – волосы дымятся, кожу щиплет, в ушах звенит.

Почти всю одежду Энди – футболку с рок-группой Halestorm и шорты цвета хаки – разрывает прямо на ней, а айфон в заднем кармане сплавляется в бугристый комок из пластика, кремния и ионизированного стекла. Новенькие очки с хрустом ломаются, слетают с головы, а линзы покрываются сетью мелких трещинок. Стекло старых дедушкиных часов, в которых тот летал над Ханоем, разбивается; стрелки бегут назад и замирают на двадцати девяти минутах третьего.

Разряд отшвыривает Энди в сторону, словно куклу; она падает и долго-долго неподвижно лежит ничком. Болельщики начинают истошно вопить и разбегаются врассыпную.

Один лишь Макс, чудаковатый учитель математики, только-только пришедший работать в Дюпон, несется к Энди. По слухам, в армии он научился делать непрямой массаж сердца. Руки дрожат, но он с силой надавливает на голую пепельно-серую грудную клетку Энди, где по коже расходятся красноватые фигуры Лихтенберга[2] – ожоги, тонкие ветвящиеся линии, напоминающие крону дерева.

На то, чтобы вернуть Энди с того света, Макс тратит две минуты двадцать девять секунд.

Наконец она выкашливает плотный кровавый комок пепла и дыма, сердце неохотно запускается, как двигатель старой колымаги, и в этот момент приезжает скорая. Под колесами гибнут брошенные стаканчики из-под напитков, солнечные очки и складные стулья.

Пока машина останавливается, Макс успевает стянуть с себя футболку, чтобы прикрыть голую Энди, и теперь держит девушку за трясущуюся руку.

Энди почти ничего не помнит, что происходило с ней сразу после «того случая», как его теперь называют, а о том немногом, что помнит, не хочет говорить.

Черный свет… непроглядный черный свет, словно умирающее темное солнце в сердце.

Проявляются все ожидаемые симптомы: боль и головокружение, слабость и судороги, постоянный шум в ушах, причем такой сильный, что заглушает даже свежие песни Halestorm, включенные на полную громкость, – ощущение, как будто звуки пробиваются через вату. Энди почти не спит и не может надолго сосредоточиться, а когда закрывает глаза, видит черно-белые вспышки, словно ее постоянно снимают на старую фотокамеру. Вспышки – как далекие молнии, мерцающие сквозь толщу облаков в жаркий день.

Черный свет.

Когда дотрагиваешься до кожи, она кажется скользкой, блестящей и неестественно натянутой, будто чужая. Сердце тоже ведет себя странно, словно бьется не в такт с окружающим миром.

В темноте и тишине квартиры Энди сидит в одиночестве и перебирает обуглившуюся, превратившуюся в лохмотья одежду, осторожно прикасаясь к сплавленным комкам, которые раньше были айфоном и дедушкиными часами – те навсегда замерли на двадцати девяти минутах третьего.

Она часто стоит обнаженная перед зеркалом в ванной, разглядывая шрамы от ожогов, разбегающиеся кружевной паутиной от изящного изгиба левой груди вниз, по всему телу. Энди проводит руками по причудливым петроглифам – фигурам Лихтенберга, так называемым цветам молнии. Даже спустя несколько дней, когда им давно пора было бы исчезнуть, до них по-прежнему слишком больно дотрагиваться. Десятки мелких ранок на пятках до сих пор кровоточат, как и парочка более крупных – круглых, как монетка, нежных на ощупь и достаточно глубоких, если провести пальцем.

Выключив свет в ванной и уставившись в темноте на себя голую, Энди готова поклясться, что сияет: «цветы молнии» распускаются на коже и мрачно мерцают.

Теперь безоблачное небо ее пугает, а если по прогнозу обещают дождь – она в слезы. Боится, что сходит с ума.

Энди ищет в интернете истории других людей, выживших после удара молнии, гуглит синдром Лазаря – случаи, когда умершие вдруг неведомым образом воскресали, и продлевает просроченный рецепт на «Лювокс», чтобы унять расшалившиеся нервы.

Потом она начинает уголком глаза замечать эфемерные светящиеся точки – призраки, привидения, блуждающие огни… как ни назови. Постоянные спутники, от которых не отвяжешься, крошечные черные росчерки молний, которые никуда не исчезают.

Так проходит полгода. Отец Энди сбежал, когда ей было девять, а с мамой она давно не находила общего языка, поэтому легко отмахивалась от ее попыток поговорить. Впрочем, и мама объявлялась все реже. Быстро иссяк и поток щедрых подарков, и звонков от встревоженных друзей и знакомых, даже от Джойс Мадрас. И хотя администрация Дюпонской школы заботливо заверила Энди, что сохранит за ней место, когда бы та ни надумала вернуться к преподаванию, на самом деле мир спокойно живет дальше без нее, и она это прекрасно понимает.

О ней уже ходят байки, постепенно обрастая новыми подробностями, не имеющими ничего общего с реальностью, например с фигурами Лихтенберга на коже. Сочувствие превращается в жалость и горячий интерес, а факты – в вымысел, и в итоге Энди становится притчей во языцех, мифическим персонажем. Она уже и сама не может разобраться, чему верить.

Единственный человек, кто по-прежнему пытается ее поддержать, это Макс Конрой, хотя она и на его звонки не отвечает – до поры до времени. Однажды поздним вечером, когда на нее наваливается вселенская усталость, даже его голос приятнее шума в ушах, вспышек перед глазами и навязчивых мыслей. И наверное, она перед ним в неоплатном долгу. Он ведь спас ей жизнь.

Макс коротко и крайне неохотно описывает, что́ видел, когда в нее попал разряд и ее сердце остановилось. А еще