Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин

Августовский месяц слабо освещал землю, но даже при этом неверном сиянии далеко был виден степной горизонт, на покатых холмах мягко светились отливающие тусклым серебром солонцовые западины и за ними — сухие, притихшие в вечерней дремоте заросли полыни.

Тонкие, как тростник, яблоньки, с их нежной и редкой листвой, не давали тени, и весь неогороженный школьный двор был залит ровным голубоватым светом. В яблоневой посадке, на усыпанной песком дорожке, сидели полуголые ребятишки. Среди них, поблескивая красным огоньком папиросы, лежал учитель Глеб Шевалдин. Дети поочередно направляли в небо большой полевой бинокль и внимательно вслушивались в глуховатый голос учителя.

— Расплывчатое свечение, которое коромыслом огибает все небо, называется Млечным Путем,— негромко говорил учитель.— Млечный Путь обозначает направление целой системы далеких, неведомых нам миров, среди которых движется и солнце — одна из звезд Млечного Пути...

На деревянном крыльце школы сидели совхозный ветеринар Егор Петрович Кущаев и школьный сторож — однорукий Фома. Между ними стоял наполненный дикой грушей-кислицей алюминиевый солдатский котелок. Ветеринар и сторож доставали из котелка терпкие груши, лениво грызли их и, усмехаясь, слушали то, что говорил учитель.

— Вот так почти что кажен вечер,— пожал плечами Фома.— Соберут ребятишек, бинокль вынесут и зачнут на звезды глядеть.

— Тоскует человек,— проворчал ветеринар,— жениться ему надо, осиротила его война.

Он пожевал твердую грушу, поморщился и сплюнул:

— Откуда вы берете такую дрянь?

— Да все ж хлопцы таскают Глеб Иванычу, аж в Лисий лог бегают за ними.

Ветеринар подбросил грушу на ладони и сказал глубокомысленно:

— Дикую грушу квасить надо: она, квашеная, под водку хорошо идет.

Фома махнул рукой:

— Такую грушу хоть медом полей, толку из нее не будет. Вот Глеб Иваныч яблони прошлый год посадили, «будем, говорят, яблоки кушать». А на наших солонцах отродясь ни одно дерево не росло...

— Самый яркий участок Млечного Пути,— донесся из садика глухой голос учителя,— находится в созвездии Стрельца, в южном полушарии, потому что там наиболее плотное скопление звезд.

— А чего там такое черное, вроде провалы? — перебил какой-то мальчишка.— Может, звезды поумирали и попадали с неба?

Ветеринар Кущаев засмеялся:

— Диалектик! Небось, под носом мокро, а туда же — «поумирали и попадали»...

— Нет, темные пятна создаются непрозрачными облаками, которые заслоняют от тебя звезды. По-видимому, массы туманностей и облаков распространены по всему Млечному Пути...

Фома хрипло вздохнул:

— Говорят, люди, что звезды, скрозь одни. А вот как угнали нас англичане из немецкого лагеря в Канаду, завезли в Скалистые горы и бросили в лесу за тридевять земель, глядели мы на эти чужие звезды и рёвом ревели за Россией, и сдавалось нам, что и небо русское совсем не такое. Валили мы лес в Скалистых горах, черную ель пилили, только ночью и отдыхали, на небо глядя...

Месяц поднялся выше. Где-то совсем близко, за яблоневой посадкой, наперебой затрещали два кузнечика, а на стерне, у холма, звонко залился перепел: «спать пойдем, спать пойдем».

— Пойдем спать, ребята,— сказал учитель,— матери беспокоиться будут.

— А зверобой завтра будем собирать? — спросила девчонка.

— Пойдете сами,— подумав, ответил учитель,— завтра днем я буду занят, а вечером продолжим нашу беседу...

Сторож толкнул коленом Кущаева:

— Всю школу травой засыпали, для лекарства заготавливают.

Дети простились с учителем и пошли по дороге в хутор.

Учитель поднялся, зевнул и, перекинув через плечо ремень бинокля, подошел к крыльцу. За ним потянулась вынырнувшая из темноты лохматая серая собака.

— Закрыл свой планетарий? — с незлобивой насмешкой сказал Кущаев.

— Закрыл. Завтра рано вставать: на станцию надо ехать.

— Зачем?

— Человека одного встретить. Ты, Егор, дашь мне жеребца?

— Жеребца я дам, пусть Фома приведет, а только желательно мне знать, Глеб Иванович, какого такого человека ты встречать собираешься?

Шевалдин засмеялся. Он стоял у крыльца, высокий, сутуловатый, в расстегнутом военном кителе, и лица его не было видно.

— Много знать будешь — скоро состаришься, Егорушка,— сказал он.— Завтра я тебя познакомлю с этим человеком. Золотой это человек и самый мне близкий. Зовут его Лиза Шестова.

Учитель замолчал, а Кущаев, заметив, что хозяин не расположен к разговору, поднялся с крыльца.

— Веди коня, Фома,— сказал он.— Поедешь со мной в совхоз и назад вернешься. Глебу Иванычу утром на станцию надо.

Пока сторож ходил к холму за жеребцом и запрягал его в рессорную двуколку, Кущаев стоял, пережевывая грушу, а Шевалдин ходил у крыльца, сунув руки в карманы. В темноте фыркал и топал ногой жеребец и неугомонный перепел отстукивал свою призывную песню.

— Так говоришь, «расплывчатое свечение»? — зевая, проворчал Кущаев.

— Что? — не понял Шевалдин.

— Это я так, от нечего делать. Ты, брат, не стесняйся. Может, этой твоей Лизе Шестовой надо чего, так ты скажи. Мне вчера привезли ящик винограду, сметаны могу прислать. Свежая сметана. Утром только собрала моя Дарья Романовна. А? Надо же человека кормить, а у тебя, кроме зверобоя да сухого донника, ничего нет.

Он уже пошел было к двуколке, потом повернулся к Глебу Ивановичу:

— Надолго приедет?

— Не знаю,— пожал плечами Глеб Иванович,— может, на один день, а может, останется навсегда.

— Э-э-э! — ухмыльнулся Кущаев.— Так ты, друже, так и говори — жду, мол, невесту.

Шевалдин махнул рукой:

— Какая невеста! Я, брат, сам ничего не знаю.

Кущаев и Фома уселись в двуколку.

— Ну, ладно,— серьезно сказал Кущаев,— будет видно, утро вечера мудренее...

История с Лизой Шестовой, девушкой, приезда которой ждал хуторской учитель Глеб Иванович Шевалдин, тянулась около пяти лет. Вскоре после того как началась война, жена и трехлетняя дочь Шевалдина погибли на пароходе, наскочившем на мину близ Очакова. Вторая, старшая дочь, Катя, была спасена матросом и отправлена в Сочи, где жила ее бабушка, мать погибшей жены Шевалдина.

Все это произошло в мае 1942 года, когда Глеб Иванович был в армии и его дивизия держала оборону под Белгородом. В тот самый день, когда Шевалдин получил письмо от тещи и узнал о смерти жены и младшей дочери, немцы прорвали участок нашей обороны, и дивизия начала трудное отступление, которое длилось полтора месяца.

Лейтенант Глеб Шевалдин служил в саперной роте. Эта рота не отдыхала ни днем ни ночью, и ему, Шевалдину,