Маруф-башмачник - Автор Неизвестен -- Древневосточная литература
«О матушка, — сказал он ей, — когда Зубейда, дочь моего дяди, увидит этого красивого юношу, она после уже не примет меня. Прошу тебя, сделай хитрость и удержи от него девушку». — «Клянусь твоей юностью, я не дам ему приблизиться к ней», — отвечала управительница, а затем она пришла к Ала ад-Дину и сказала ему: «О дитя мое, я тебе кое-что посоветую ради Аллаха великого; прими же мой совет. Я боюсь для тебя беды от этой девушки; оставь ее спать одну, не прикасайся к ней и не подходи к ней близко». — «А почему?» — спросил Ала ад-Дин. И управительница сказала: «У нее на всем теле проказа, и я боюсь, что она заразит твою прекрасную юность». — «Нет мне до нее нужды», — сказал Ала ад-Дин. А управительница отправилась к девушке и сказала ей то же самое, что сказала Ала ад-Дину. И девушка молвила: «Нет мне до него нужды! Я оставлю его спать одного, а наутро он уйдет своей дорогой».
Потом она позвала невольницу и сказала ей: «Возьми столик с кушаньем и подай его ему, пусть ужинает»; и невольница снесла Ала ад-Дину столик с кушаньем и поставила его перед ним, и Ала ад-Дин ел, пока не насытился, а потом он сел и, затянув красивый напев, начал читать суру Я‑Син. И девушка прислушалась и нашла, что его напев похож на псалмы Давида, и сказала про себя: «Аллах огорчил эту старуху, которая сказала, что юноша болен проказой! У того, кто в таком положении, голос не такой. Эти слова — ложь на него».
И потом она взяла в руки лютню, сделанную в землях индийских, и, настроив струны, запела под нее прекрасным голосом, останавливающим птиц в глубине неба, и проговорила такие стихи:
Люблю газеленка я, чей темен и черен глаз; Когда он появится, ветвь ивы завидует. Меня отвергает он, другая с ним счастлива, — То милость господняя: дает, кому хочет, он.И Ала ад-Дин, услышав, что она проговорила такие слова, запел сам, когда закончил суру, и произнес такой стих:
Приветствую ту, чей стан одеждою служит ей, И розы, в садах ланит привольно цветущие.И девушка встала (а любовь ее к юноше сделалась сильнее) и подняла занавеску; и, увидав ее, Ала ад-Дин произнес такое двустишие:
Являет луну и гнется она, как ива, Газелью глядит, а дышит как будто амброй. И мнится: горе любит мое сердце И в час разлуки с ним соединится.И потом она прошлась, тряся бедрами и изгибая бока — творенье того, чьи милости скрыты, и оба они посмотрели друг на друга взглядом, оставившим после себя тысячу вздохов; и когда стрела ее взора утвердилась у него в сердце, он произнес такие стихи:
Увидев на небе луну, я вспомнил Ту ночь, когда мы близки с нею были. Мы оба видели луну, но глазом Она моим, а я — ее глазами.А когда она подошла к нему и между ними осталось лишь два шага, он произнес такие стихи:
Распустила три она локона из волос своих Ночью темною — и четыре ночи явила нам. И к луне на небе лицом она обратилася — И явила мне две луны она одновременно.И девушка приблизилась к Ала ад-Дину, и он сказал: «Отдались от меня, чтобы меня не заразить!» И тогда она открыла кисть своей руки, и кисть ее разделялась надвое и белела, как белое серебро. «Отойди от меня, чтобы меня не заразить, ты болен проказой», — сказала она. И Ала ад-Дин спросил ее: «Кто тебе рассказал, что у меня проказа?» — «Старуха мне рассказала», — ответила девушка. И Ала ад-Дин воскликнул: «И мне тоже старуха рассказывала, что ты поражена проказой!»
И они обнажили руки, и девушка увидала, что его тело — чистое серебро, и сжала его в объятиях, и он тоже прижал ее к груди, и они обняли друг друга. А потом девушка взяла Ала ад-Дина и легла на спину и развязала рубашку, и у Ала ад-Дина зашевелилось то, что оставил ему отец, и он воскликнул: «На помощь, о шейх Закария, о отец жил!»
И он положил руки ей на бок и ввел жилу сладости в ворота разрыва и толкнул и достиг врат завесы (а он вошел через ворота победы), а потом он пошел на рынок второго дня и недели, и третьего дня, и четвертого, и пятого дня, и увидел, что ковер пришелся как раз по портику, и ларец искал себе крышку, пока не нашел ее.
А когда настало утро, Ала ад-Дин сказал своей жене: «О радость незавершенная! Ворон схватил ее и улетел». «Что значат эти слова?» — спросила она; и Ала ад-Дин сказал: «Госпожа, мне осталось сидеть с тобою только этот час». — «Кто это говорит?» — спросила она; и Ала ад-Дин ответил: «Твой отец взял с меня расписку на приданое за тебя, на десять тысяч динаров, и если я не верну их в сегодняшний день, меня запрут в доме кади, а у меня сейчас коротки руки даже для одной серебряной полушки из этих десяти тысяч динаров». — «О господин мой, власть мужа у тебя в руках или у них в руках?» — спросила Зубейда. «Она в моих руках, но у меня ничего нет», — отвечал Ала ад-Дин. И Зубейда сказала: «Это дело легкое, и не бойся ничего, а теперь возьми эти сто динаров; и если бы у меня было еще, я бы, право, дала тебе то, что ты хочешь, но мой отец из любви к своему племяннику перенес все свои деньги от меня в его дом, даже мои украшения он все забрал. А когда он пришлет к тебе завтра посланного от властей, и кади и мой отец скажут тебе: «Разводись!», спроси их: «Какое вероучение позволяет, чтобы я женился вечером и развелся утром?» А потом ты поцелуешь кади руку и дашь ему подарок, и каждому свидетелю ты также поцелуешь руку и дашь десять динаров — и все они станут говорить за тебя. И когда тебя спросят: «Почему ты не разводишься и не берешь тысячу динаров, мула и одежду, как следует по условию, которое мы с тобою заключили?» ты скажи им: «Для меня каждый ее волосок стоит тысячи динаров, и я никогда не разведусь с нею и не возьму одежды и ничего другого». А если кади скажет тебе: «Давай приданое!», ты ответь: «Я сейчас в затруднении»; и тогда кади со свидетелями пожалеют