Былички и бывальщины. Истории о встречах с нечистой силой - Светлана Владимировна Буслаева

– Да что ты, Иванушко, что с тобой?

Взяла меня, положила и накрыла одеялом. Что она там делала, не знаю. Я полежал да уснул. Проспался, встал.

– Ты смотри-ко, Иванушко, каких рыжиков ты принес.

– Каких?

Поглядел, а в корзине навоз коневий.

Дело было в декабре. Сыпал мелкий снежок. Настроение было плохое, и не знаю, что со мною тогда было: то ли сон плохой, то ли голова помутнела, не то шибашка [резкий приступ, припадок, горячка] схватила.

Вышел за ворота и поглядываю во все стороны, а сам думаю: хоть бы какой леший меня в гости позвал. Не успел одуматься, как передо мной вырос сосед Марк. Стоит, хохочет густым басом. Он был высокий, в плечах – косая сажень, волосом черн, а глаза такие большие да черные, крещеному смотреть в них страшно. И говорит мне:

– Чего, Афанасий, задумался?

– Как мне не думать? Денег нет, ребятишек полон дом, все кушать просят. Зима идет, ни обуть, ни одеть их.

Усмехнулся Марк и говорит:

– Не горюй. Хочешь, пойдем к куму в гости? Он у меня страсть какой богатый.

Подумал, подумал я и согласился. Марк мне говорит только:

– Закрой глаза, да поплотнее.

Закрыл глаза и почувствовал, что он мне их как будто ослепил, а потом почудилось, что я не иду, а лечу, больно уж легко ноги передвигались. Долго ли, коротко ли мы так шагали, и вдруг я почувствовал под ногами землю-матушку. Открыл глаза и смотрю: изба из толстых бревен, а кругом лес дремучий-предремучий, смотришь в него – и кажется, что непросветная ночь, а деревья шепчутся.

Зашли в избу. Из стены в стену широкие лавки, в углу – стол. На одной из лавок лежит мужик еще выше Марка и в плечах шире, огромный рот, а изо рта торчат белые крупные зубы. Бородатый, бровастый, а глаза – больно уж жутко смотреть с них. На самом домотканная рубаха, на ногах – лапти.

Соскочил со скамейки и со смехом поприветствовал нас:

– Кум пришел да и товарища привел!

И вышел за дверь, да как свистнет, аж у меня уши оглохли, коленки задрожали.

Входит хозяин и несет кувшин да разную закуску. Смотрю: посуда берестяная, да так хорошо сделана, просто загляденье. Засмотрелся на кружку, а хозяин смекнул и говорит:

– Вот домой пойдешь и в подарок для памяти эту кружку прихвати. Захочешь устроить застолье – меня помяни, и она наполнится питьем. А ты угощайся, Афанасий, не робей, не бойся, тебя твой товарищ еще не продал. Хорошим ему помощником будешь, дай только согласие.

И положил мне на плечо руку. Я так и прижался к столу. Тут-то и понял, у кого в гостях оказался.

Долго ли, мало ли мы пировали, но я уже заскучал по дому. Стал просить Марка отправить меня домой, а он ни в какую. Думаю, как мне от этих нехристей избавиться. Начал про себя молитвы читать и Марка уговаривать:

– Крещеный ты человек или нет? Христом Богом прошу тебя: отправь меня домой.

Рассердился Марк за такие молитвы, а кум со злобой на меня поглядел и приказал Марку меня домой отправить. Не забыл кум и про кружечку – сунул мне в карман. Вышли мы за дверь. Марк заставил снова закрыть глаза. А когда я открыл, оказалось, стою около родных ворот. Увидела меня моя старуха и как выбежала с хлебной лопаткой и давай утюжить:

– Вот тебе, старый чёрт! Где тебя леший носил так долго? Все поселенье из-за тебя на ноги подняла.

Я оправдывался, оправдывался, доказывал, что в гостях у лешего был, и кружку показал, но не поверила старуха. Не поверили мне и сельчане, отобрали подарочек. Вот до сих пор слава про меня ходит, как я у лешего в гостях был.

Дело после заката было. Домой едем, колеса поскрипывают, по низинам туман стелется. Я частушки тяну, молодая еще, голос звонкий, а рядом – матушка. За рекой вдруг кто-то тоже песню завел. Длинно так напевает, будто нитку из сердца тянет, а слов не знает: одно завыванье, заунынье давит.

Матушка мне и говорит:

– Замолчи.

– Что тебе, жалко? Крещеные песни вон поют, а ты жалеешь петь?

– Я говорю, замолчи.

– Ну, мама, вот уж я не знаю…

Кругом ни души в десяти километрах, все по хатам сидят, огоньки редкие по косогорам мелькают. Я еще маленько подтянула, а мама на меня строго зыркнула:

– Я тебе говорю, замолчи.

– Мама, а кто это поет?

– Замолчи.

– Ну мама, скажи, кто поет?

– Я тебе говорю, замолчи!

Я и забоялась. Вдалеке еще кто-то тоненько попел, будто детский плач, и в тростнике хлопнуло. Я умолкла. И вокруг тоже все притихло: и камыш, и лягушки, и дорога под колесами мягкой стала.

Батюшко пришел, спину распрямил, пот с бороды смахнул:

– Где заводим сено?

А матушка ему тихо говорит:

– Тут слыхали байканье, тут лешего водительство есть, тут байканье и плач ребячий слыхали, тут жительство есть за рекой. Ну, ему нужна река, промежка.

Я на дороге стою – и удирать тянет, да ноги тяжестью налились. Не смею ступить и шагу, все мерещится, что леший унесет. Сидим, дышим тихо, чтобы не услышал. В камышах где-то выпь стонет, как корова, а мне все голос тот мерещится. Более никого я не видывала, только слыхала.

Скотник у нас в селе работал – Иван Уколович Алехин. У скотников служба ранняя: ферма на отшибе, смена с четырех утра, а значит, в три уже в путь. Еще хрустит иней, дыхание паром валит, собаки за заборами басом ворчат, а над поймой тянет сыростью. Чтобы покороче было, он через леваду [огороженный загон или пастбище для выгула лошадей и других животных] ходить стал, через ту самую, про которую у нас шепчутся: место нехорошее. Если скотина туда убежит, пиши пропало. Старики говорят, леший там живет, следы путает да скотину ворует.

А Уколович выпивать любил, отчего, может, и не страшился. Шел себе вразрез, сапоги чавкают, и тут повадилась за ним свинья ходить следом. Стоит ему выйти – она откуда ни возьмись сзади: сопит, хвостиком крутит, будто дорогу лучше знает. Разозлился он на нее:

– Постой-ка, – говорит, – не шуми, поймаю! – и бросился догонять.

Свинья юркнула меж кочек, он – за ней. Осока по штанам режет,