Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов

— Что тут происходит? — спросил Илья Никифора, который сопровождал его.

Джон внимательно, сквозь очки, посмотрел на экзекуцию. Потом улыбнулся, будто речь шла о какой-то безобидной детской забаве.

— А, это наша педагогическая находка. Игра такая. «Самолетики» называется. Провинился — стоишь самолетиком. Руки устают, болят, зато дети хорошо усваивают урок.

— Урок какой?

— Дисциплины. Послушания. — Никифор присел на корточки перед одним из мальчиков. — Ну что, юный хулиган, устал?

Мальчик всхлипнул, но ответил с достоинством:

— Нет, Никифор Степанович.

— Молодец. Еще пять минут, и свободен.

Никифор выпрямился, повернулся к Илье.

— Они на утренней линейке подрались. Теперь стоят рядышком, вместе страдают. Товарищи по несчастью.

Илья смотрел на детей. Их руки, словно налитые свинцом, медленно опускались. «Надзиратели» уже в готовности приподняли свои прутики. Один мальчик прикусил губу до крови.

— Будь я на его месте, — произнес Илья, направляясь дальше, — то сбежал бы из лагеря еще до ужина.

— Не преувеличивайте, — махнул рукой Никифор. — Это безобидная забава. Сегодня один из них «самолетик», а второй — «надзиратель». А завтра они поменяются местами.

Он некоторое время молчал, затем добавил:

— Если вы думаете, что трое «чижей» сбежали из-за какого-то насилия или невыносимых условий, то вы ошибаетесь. Это вам, приезжим, может показаться, что здесь все очень мрачно и дети содержатся в жутких условиях. На самом деле все не так. Ребятам тут очень нравится. Многие каждый год приезжают, да еще на две смены подряд… Вы-то сами в детстве ездили в пионерские лагеря?

— Нет, не приходилось. Мое детство прошло в суворовском училище.

— Аааа, — протянул Никифор и как-то по-иному взглянул на опера. — Понятно… А ваша коллега? Как ее… Валентина?

— Не знаю, не интересовался. Зачем вам?

— Да так, интересно. Красивая женщина. Умная. В милиции давно работает?

— Давно.

— Вот я и думаю, как она на такой работе… Ведь нелегко, наверное. Трупы, преступления. Для женщины это тяжело… Особенно если замужем. Она замужем?

Илья посмотрел на Никифора молча. Тот улыбнулся, но в глазах было что-то холодное. Оценивающее.

Где-то вдалеке громыхнуло. Тучи сгустились, небо почернело. Ветер прошелся по кронам деревьев, сорвал сухую ветку.

— Сейчас зарядит, — сказал Никифор, глядя на небо.

Они побежали к домику, где остановилась опергруппа. Дождь полил как из ведра. За несколько секунд мужчины промокли насквозь. Рубашки прилипли к телу, вода стекла за воротники, ботинки хлюпали по лужам.

Добежали до крыльца. Никифор отряхнулся, отжал рукав рубашки, вода с него потекла на пол. Илья вытер лицо рукой, стал расстегивать пуговицы пиджака. Посмотрел на Никифора. Тот стоял спокойно, будто бег под ливнем был для него обычным делом.

— Пойдем, посушимся, — сказал Илья. — У меня и сто грамм найдется.

Дождь грохотал по крыше. Гроза разошлась на полную.

Дверь распахнулась, Илья и Никифор ввалились в комнату, оставляя за собой лужи. Валя обернулась от окна.

— Господи, вы с ума сошли? Так вымокнуть…

Илья стянул пиджак, швырнул на стул. Рубашка прилипла к телу, вода капала с рукавов.

— Не успели, — выдавил он сквозь стучащие зубы.

Валя достала из тумбочки бутылку водки, плеснула на ладонь.

— Снимай рубашку.

Илья расстегнул пуговицы. Валя помогла ему раздеться. Начала растирать спину, плечи, грудь. Водка жгла кожу и согревала.

— Никифор Степанович, — Валя обернулась к вожатому. — Давайте и вас разотрем.

Никифор стоял у двери. Руки скрещены на груди. Лицо напряженное. Мокрая насквозь рубашка по-прежнему застегнута на все пуговицы до горла.

— Не надо.

— Да вы же весь мокрый! Простудитесь.

— Сказал, не надо.

Илья обернулся, вытирая грудь полотенцем.

— Джон, не дурачься. Снимай рубаху. Так можно и воспаление легких подхватить.

Никифор отступил на шаг.

— Я сам. У себя.

Валя подошла ближе, протянула руку к его воротнику.

— Давайте хоть грудь разотрем.

Никифор схватил ее за запястье. Крепко. Больно.

— Не трогайте меня.

Голос резкий, злой. Валя замерла. Илья встал, сделал шаг вперед.

— Эй, полегче.

Никифор отпустил руку Вали. Отошел к двери.

— Извините. Просто… я не люблю, когда меня трогают.

— Надо хотя бы выжать рубашку, — сказала Валя тихо. — Вы же трясетесь.

— Не нужно. Я сам справлюсь.

Он развернулся, вышел на крыльцо. Дождь хлестал, но Никифор шагнул под него, словно это был горячий душ, и побежал через площадку к своему корпусу.

Валя смотрела ему вслед. Илья подошел, встал рядом.

— Странно он себя повел.

— Да.

— Может, правда не любит, когда трогают?

Валя молчала. Смотрела на фигуру Никифора, исчезающую за стеной дождя.

Что-то в этом было знакомое. Как он отшатнулся от нее, как схватил за руку. Как будто ждал удара. Как будто привык защищаться.

* * *

Вечером, когда дождь стих, Валя вышла на крыльцо. Воздух был свежий, пахло мокрой землей и листвой. Тучи разошлись, на западе проглядывало розовое небо.

Она шла к административному корпусу, когда услышала голоса. Резкие. Злые. Остановилась у угла здания. У двери санчасти стояли двое — Никифор и врач. Они говорили тихо и по-украински. Ирина качала головой, руки сжаты в кулаки.

— …не можу бильше, — шептала врач. — Не можу.

Валя смогла разобрать только отдельные слова: «У мене руки…», «Я боюся…», «Я не знала, що так буде…», «Ты говорыв…»

Никифор схватил ее за плечи, близко придвинулся к ее лицу, едва не касаясь носом ее лба, и что-то сказал. Затем отпустил ее, развернулся. Валя не успела спрятаться. Никифор увидел ее. Замер.

Секунда. Две.

Потом он пошел мимо нее. Не глядя. Будто ее не было.

Валя стояла, слушала, как удаляются его шаги.

* * *

Ночью она не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок. Думала о том странном мальчике из ее детства.

Они сидели у реки на скамейке. Лето, жара. Валя пыталась разговорить его. Снова и снова задавала вопросы, но он молчал. Смотрел на воду, прятал глаза.

— Так откуда ты, говоришь?

— С Ленинграда.

— А купаться часто ходишь?

Он посмотрел на нее, не понимая.

— Куда?

— Ну как куда? На Черное море! Ведь Ленинград стоит на Черном море. Пальмы, пляжи, белые корабли.

Он насупился, взглянул на нее исподлобья. Понял, что она его ловит. Отвернулся.

— Не знаю я.

— А где твои родители?

Мальчик напрягся. Весь сжался. Руки сжались в кулаки.

— Погибли. На войне.

— А папа кем был?

Пауза. Долгая.

— Летчиком.

Валя тогда не поняла. Не поняла, что мальчик врет не потому, что так хочет. А потому, что боится сказать правду. Боится того, что будет, если «не так скажет». Страх у него был не детский. Как будто он хорошо знал, что бывает,