Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов

Собрались все. Правда, Зина, сославшись на то, что Петька неважно себя чувствует, вскоре тихонько шмыгнула к себе, прихватив со стола ломоть хлеба с салом.

Никитин разливал водку по граненым стопкам и разнокалиберным рюмкам, иногда проливая на скатерть под тяжелым, немигающим взглядом Клавдии. Варя сидела рядом с ним, сложив ладони на коленях лодочкой и потупив взгляд, словно школьница за партой.

— Ну, дорогие соседи, — Никитин поднял свою эмалированную кружку, в которой плескалось на два пальца. — Принимайте в свой коллектив, стало быть. Давайте за то, чтобы жить в мире, примусы не делить и горя не знать.

— В мире-то хорошо, — прогудел фронтовик Коркин, одним махом опрокидывая стопку в рот. Он крякнул, занюхал рукавом гимнастерки и потянулся за картофелиной. — Главное, Аркаша, чтоб ты мужиком правильным оказался. А то бывают такие… с гнильцой. Мягко стелют, да спать жестко. У нас тут народ проверенный, фронтовой. Мы фальшь чуем.

Он с неприязнью посмотрел на Валика.

Молодой стиляга Валик Осокин сидел на подоконнике, небрежно свесив длинную ногу в узких брюках. Он не стал садиться за общий стол, демонстрируя независимость, а также легкую брезгливость к скромной закуске и запаху старого пота, который источал Коркин. В его пальцах покачивалась изящная довоенная рюмка из тонкого стекла.

— Ну почему же сразу с гнильцой, товарищ герой? — Валик картинно приподнял бровь, сдувая со лба свесившийся пучок волос. — Человек со склада, при хорошем месте. Может, нам от этого соседства сплошная польза выйдет.

— А я не про Аркашку, между прочим, — не оборачиваясь, уточнил Коркин и налил себе еще.

На другом конце стола раздался сухой, скрипучий смешок. Капитолина Эдуардовна, явившаяся на застолье в своем неизменном потертом кимоно поверх платья, вправляла папиросу в мундштук и криво усмехалась. Она несколько раз выразительно посмотрела на Варю и Аркадия, тем самым стараясь привлечь их внимание к своей особе.

— Польза, Валентин? О какой пользе вы рассуждаете? — ее голос, тихий и властный, заставил всех замолчать. Капитолина с иронией оглядела стол с кучками картофельных очистков. — Когда-то в этот дом приходили люди, способные принести пользу не только жильцам, но и всему отечеству. Вы, Аркадий, человек новый, вам полезно будет узнать, в каких стенах вы живете. Эта квартира когда-то принадлежала моему батюшке, Эдуарду фон Рауху, ротмистру Его Императорского Величества, героя Порт-Артура и Брусиловского прорыва.

Капитолина приподняла подбородок. Ее выцветшие глаза заблестели. Она смотрела сквозь сизый дым в какое-то только ей видимое прошлое.

— Здесь было всего четыре комнаты. Просторных, залитых светом, с анфиладой на улицу. И крошечная шестиметровая каморка, где жила наша кухарка Прасковья. В той самой комнате, где теперь стоит ваша кровать, Аркадий, батюшка принимал генерала Корнилова. В столовой, угол которой отгородили фанерой для комнаты Клавдии, подавали профитроли, и мы пили кофе из мейсенского фарфора. А вы тут… — она брезгливо повела носом в сторону миски с квашеной капустой, — водкой сивушной поминаете неизвестно что.

Повисла липкая, тяжелая тишина. Валя Осокин с напряженной улыбкой ожидал взрыва. И взрыв не заставил себя ждать.

Коркин, тяжело сопя, отодвинул от себя пустую стопку. Его широкое лицо налилось кровью.

— А я вот что скажу, Капитолина Эдуардовна, — недобро процедил он, уперев пудовые кулаки в столешницу. — Не зря вашего папеньку раскулачили к чертовой матери. На народной крови он свои хоромы строил, пока мужики в окопах вшей кормили да с голоду пухли. Барствовали они тут! Профитроли, мать вашу!

Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула бутылка.

— И правильно сделали, что вашу квартиру заселили нормальными людьми. Я на фронте кровь ведрами проливал не для того, чтобы по углам ютиться. И знаете что? — Коркин обвел всех тяжелым, мутным взглядом. — Справедливость-то надо восстановить до конца. Давно пора последних буржуйских отпрысков, которых мы еще не добили, на свалку истории вымести. Прямиком в Сибирь, лес валить. Там им самое место, чтоб воздух советский не портили своими воспоминаниями.

Лицо Капитолины Эдуардовны побелело так, что стало почти прозрачным. Желваки на ее впалых щеках заходили ходуном. Она медленно, тяжело поднялась со стула, не произнеся ни слова. Ее идеально прямая спина казалась натянутой струной, вот-вот готовой лопнуть. Старуха сжала губы, окинула Коркина таким взглядом, словно он был раздавленным тараканом, и, чеканя шаг в своих стоптанных мужских ботинках, вышла вон из кухни.

Валик Осокин проводил ее взглядом, почесал подбородок и лениво покрутил в пальцах свою изящную довоенную рюмку.

— Браво, дядя Боря! Зимний дворец взят во второй раз, — с ехидной, театральной растяжкой прокомментировал он, нарушив тишину. — Какая экспрессия, какой напор! Жаль только, что профитролей к водке мы теперь точно не дождемся. Придется давиться вашим пролетарским салом.

— А ты еще поучи меня, сопляк! — буркнул Коркин и долил себе из бутылки до конца.

Валик отпил из рюмки и перевел свой насмешливый взгляд на Симу. Женщина сидела точно напротив него. В сумрачном углу она была почти незаметна в своей серой кофте. В застольной беседе не участвовала, водку не пила, только сидела, ссутулившись, и смотрела на молодого человека исподлобья так, как смотрит голодная собака на кусок сырого мяса за стеклом витрины. В этом неподвижном, белесом взгляде была жуткая, липкая смесь желания, тоски и скрытой власти.

Валик же, перехватив ее взгляд, скривился.

— Товарищ Сима, — громко, с издевательской лаской протянул он, ставя рюмку на подоконник так грубо, что немного водки выплеснулось. — Вы б хоть картошину съели. А то светитесь уже в темноте. Того и гляди, растаете на межгороде своем. Или вас от одного моего вида тошнит?

За столом повисла неловкая пауза. Клавдия осуждающе нахмурилась. Коркин хмыкнул. Варя украдкой взглянула на мужа.

Сима не отвела глаз. Ее бледные щеки вдруг пошли красными пятнами. Кончики ее пальцев, лежащие на коленях, дрогнули.

— Меня, Валечка, от другого тошнит, — прошептала она, и в ее тихом голосе неожиданно прозвучал металл. — От тех, кто чужое берет и думает, что никто не видит.

Лицо Валика вдруг утратило выражение расслабленной наглости. На какое-то мгновение его юношеская привлекательность испарилась, под глазами легли резкие тени. Он судорожно сглотнул, бросил быстрый, настороженный взгляд на Никитина, затем снова посмотрел на Симу — уже без всякой насмешки, но с откровенной ненавистью.

— Вы, Сима, дура набитая, — почти прошипел он, вставая с подоконника. — И духи у вас воняют.

Он круто развернулся и, шаркая, быстро ушел по коридору в свою комнату.

За столом снова повисла тишина.

— Ишь, петушок, — миролюбиво, словно ничего не произошло, произнес Никитин,