"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

Церемония была более чем торжественной. Невеста в великолепном свадебном наряде стояла на ступенях какого-то величественного строения — сзади красовались мальчики-пажи, которые несли ее шлейф, жених был в черном мундире какого-то прусского полка. На ступенях повыше разместился торжественный эскорт офицеров с обнаженными шпагами, и рядом с каждым из них было по девушке в подвенечном наряде — все в старом добром немецком стиле. Вокруг толпилась гости: подтянутые блестящие морские офицеры, высокопоставленные коричневорубашечники и чины СС, партийные лидеры со всеми регалиями и прочая публика в нацистских мундирах.

— Вы видите тут Лизл? — с кривой усмешкой спросила она.

— Нет.

— Она там, со штатским. — Как это я не разглядел: он был единственным среди присутствующих без формы. — Бедный Эрик, — хихикнула она. Без сомнения, жестокая шутка в адрес мужа Лизл, пианиста, говорила, что своим решением выйти за него замуж та нанесла семейству удар. Старуха никак не могла понять — история вынесла решение в пользу Эрика Хенниха.

Я положил снимок на стол, между другими фотографиями.

— Просто личные бумаги, — повторила она. — Вещи, которые не имеют значения ни для кого, кроме меня.

Точно в час дня ее дочь пригласила нас к ленчу, сервированному в маленькой обеденной комнате, выходящей окнами на задний двор. Старая женщина передвигалась медленно, но без посторонней помощи. Все время, что мы провели за столом, она продолжала говорить. Речь шла только о Берлине.

— Я совсем не знаю Берлина, — призналась Ингрид, — но для матери нет другого такого города в мире.

Этого было достаточно, чтобы та начала вспоминать о счастливой жизни до войны. Временами старая женщина настолько увлекалась повествованием, что, казалось, забывала о нашем присутствии. Похоже, что она разговаривала не с нами, а с другими людьми: «…и ты должен помнить ту бурду, которую любил пить Фриц…» или «…за тем столиком, который мы с Паули всегда резервировали у „Кёнигин“ на Ку-Дамм…». В середине повествования о гала-приеме, который ей довелось посетить в 1938 году, она обратилась к Ингрид:

— Как называлось то место, где Геринг давал свои потрясающие балы?

— «Хаус дер Флигер», — ответила Ингрид. Должно быть, у меня был весьма удивленный вид, потому что она объяснила: — Все эти мамины истории я давно знаю наизусть, герр Сэмсон.

После ленча фрау Винтер сникла.

— Мама устала, — сказала Ингрид. — Я думаю, ей надо немного поспать.

— Конечно. Могу ли я помочь вам?

— Мама предпочитает передвигаться сама. И мне кажется, она еще в полном порядке. — Я подождал, пока Ингрид проводила мать в ее комнату. До появления Глории, которая должна была подхватить меня, оставалось около четверти часа, и Ингрид предложила мне составить ей компанию, выпив на кухне кофе, который она только что приготовила для себя. Я согласился.

Ингрид Винтер — восхитительная женщина — решительно отмахнулась от моих намеков на то, что главное сейчас — определить долю, которая ей причитается за дом.

— Когда мама умрет и умрет тетя Лизл, — сказала она, не прибегая к обычным эвфемизмам для обозначения смерти, — у меня не будет никакой необходимости в берлинском доме.

— Вы предпочитаете Францию? — спросил я.

Прежде чем ответить, она несколько мгновений смотрела на меня.

— Маме нравится здешний климат. — Она ничем не дала понять, нравится он ей самой или нет.

— Как и многим тут, — заметил я.

Она подлила мне еще кофе и сказала:

— Вам не стоит обращать слишком большое внимание на то, что говорит мама.

— Если учесть ее возраст, то можно сказать, она просто удивительная пожилая женщина.

— Может, это и правда, но и хлопот с ней хватает: старые люди часто впадают в беспокойство. В этом смысле они как дети.

— Понимаю, — сказал я, предполагая, однако, услышать, что она имеет в виду.

— Она все врет. — Может, увидев, что это обвинение не произвело на меня впечатления, Ингрид уточнила: — Она считает, будто все прекрасно помнит, но в мозгах у нее лишь изредка наступает просветление. Она предпочитает верить, что вы писатель, хотя знает, какова ваша профессия на самом деле. — Фрейлен Винтер замолчала в ожидании моей реакции.

— Неужто? — рассеянно сказал я, отпив кофе.

— Мама все знала еще до вашего появления. Она давным-давно, еще до войны была знакома с вашим отцом и рассказывала мне о том, что он был английским шпионом. Мама сказала, что скорее всего вы тоже шпион.

— Да, она в самом деле очень стара.

— Мама сказала, что ваш отец убил ее мужа.

— Она так сказала?

— Именно так: «Отец этого человека убил моего дорогого мужа» — и добавила, что мне лучше быть очень осторожной с вами.

— Вы очень откровенны, фрейлен Винтер, и я это весьма ценю, честно говоря, не могу представить, почему ваша матушка пришла к этому выводу. Мой отец был офицером британской армии, однако непосредственно в боевых действиях не участвовал. В Берлин, где она могла встретить его, он попал после войны. До войны был коммивояжером, переезжал с места на место. Весьма сомнительно, что они встречались тогда.

Ингрид Винтер пожала плечами. Она не могла ручаться за точность всего, что излагала ее мать.

Наконец раздался звук клаксона, и я поднялся, чтобы попрощаться. Когда Ингрид Винтер протянула мне мой плащ, мы опять уделили внимание капризам погоды. Я поймал себя на том, что не перестаю размышлять над словами ее матери, сказавшей «убил моего дорогого мужа» вместо более логичного «убил твоего отца». Я почти ничего не знал о супруге Инге Винтер, если не считать сведений, полученных от Лизл: Пауль Винтер был не очень значительным гражданским служащим в одном из берлинских министерств и умер где-то в Южной Германии вскоре после войны. Но теперь, встретив Ингрид — женщину, которую ее тетя Лизл не знала, — я мог сказать лишь, что ничего не знаю