Побег из Собибора - Ричард Рашке
Если бы это было год назад, я бы подумал, что она параноик. «Для чегокому-то нужно это делать?», — спросил бы я раздражённо. Но к тому времени, когда я приехал в Израиль, я уже знал больше. Самым дорогим для себя Мириам считала рисунок, на котором была изображена лежавшая на земле старая женщина. На обороте рукой Рихтера было написано: «На железнодорожной станции пожилая еврейская женщина пыталась убежать и сломала себе правую руку. Немец Греншутц (австриец) не хотел убивать её. Это сделали украинские полицаи. Пока один копал могилу, второй стоял рядом, ожидая, когда нужно будет пристрелить несчастную. Она просила полицаев: «Дайте мне немножко водки».
Меня этот рисунок очень тронул. Я находил приписке Рихтера только одно объяснение: женщина просила что-нибудь, чтобы уменьшить мучившую её боль, чтобы заглушить это ожидание и чтобы ей легче было встретить смерть. Но Мириам опасалась, что антисемиты могут истолковать этот рисунок по-другому: Видите этих евреев? Они все пьяницы. Единственное, о чём они думают даже перед смертью, это ещё глоток водки. Хорошо, что мы от них избавились.
*
Мы сидели на кухне Эды и Ицхака Лихтманов в Холоне, недалеко от Тель-Авива. После того, как они поженились, супруги пытались начать новую жизнь там, где они жили до войны, но в 1950 году эмигрировали в Израиль. Ицхак открыл здесь обувной магазин, Эда работала воспитательницей в детском саду. Теперь оба они были на пенсии.
Эда выглядела доброй маленькой бабушкой. Как и в Собиборе, она старалась заботиться о других и поминутно предлагала Мириам и мне кофе, чай и домашние сласти.
Я вытащил свой магнитофон и под звук тарелок, хруст печенья и негромкий голос Эды, она звонила другим уцелевшим узникам и просила их прийти, чтобы дать мне интервью, начал задавать вопросы Ицхаку. Мириам была переводчицей.
Ицхак показался мне очень старым, и вначале я подумал, что едва ли он помнит многое о Собиборе. Но я ошибался. Его память, в отличие от Эды, была блестящей. Внутри его горел огонь, и он выдал мне целый поток фактов, диалогов, деталей и имён.
Когда он начал рассказывать мне о том, как тащил вёдра с помоями к воротам лагеря III и как украинский охранник сбил его с ног ударом приклада, Мириам повернулась ко мне: «Посмотри, ведь кажется он и до сих пор не оправился от этого».
Правительство Западной Германии пригласило его выступить свидетелем на повторном суде над Гомерски, который проходил как раз во время моей поездки в Израиль. Ицхак очень огорчался, что из-за состояния здоровья не мог туда поехать. Несмотря на прошедшие почти сорок лет, он всё ещё хотел добраться до «них» и наказать «их» за все страдания, которые они причинили ему, его жене и всей их семье.
Когда мы закончили с Ицхаком, появились и другие уцелевшие узники — Абрахам, Айзик, Яков и Хелла. Маленькая квартира наполнилась шумом, как местечко в базарный день.
Абрахам Маргулис оказался необычайно энергичным мужчиной. Печатник, с сильными руками и чёрной краской под ногтями, даже несмотря на тронувшую голову седину, в свои шестьдесят один год он выглядел сорокалетним. Когда он рассказывал мне о том, что ему приходилось выгружать из товарных вагонов, его глаза наполнялись слезами. Он вспомнил красивую австрийскую еврейку, которая предложила ему щедрые чаевые, когда он помог ей вынести багаж, и целый состав мёртвых, уже разложившихся трупов, которые привезли в Собибор из другого лагеря. «Мне никогда не избавиться от этого запаха. Он будет стоять во мне до моего последнего вздоха». Он рассказал мне об эшелоне с умственно больными детьми, над которыми нацисты жестоко издевались и избивали их перед тем, как отправить в газовые камеры, и о маленькой девочке, которая так доверчиво улыбнулась ему, когда он выносил её из вагона. «Этого я не могу забыть. Я не знал тогда, что когда-нибудь снова смогу заплакать».
Айзик Роттенберг работал в Собиборе на стройке. Нацисты схватили его, мать, сестру и двух братьев во время последнего налёта на Влодаву в мае 1943 года. Его отец и другие брат и сестра к этому времени уже погибли там в газовых камерах. Айзик прятался вместе с другими между двойных стен их дома, когда эсэсовцы и украинцы очищали гетто. Маленький ребёнок стал плакать. «Кто-то хотел заткнуть ему рот, но остальные евреи не дали этого сделать, — вспоминал Айзик. — Украинец услышал ребёнка и вытащил нас всех из укрытия».
Айзик и один из его братьев, тоже прошедший селекцию, знали о намечавшемся побеге и заранее запаслись тёплой одеждой. 14 октября он был одним из первых, кто молотком сшибал с забора колючую проволоку. Он задержался, когда упал его брат, но увидев, что он не двигается, побежал к лесу.
Айзик рассказал мне о том, как с ним и ещё одним евреем обращался немец, пообещавший прятать их от эсэсовцев.
«Он заставлял нас вести себя как собаки», — сказал он, пристально глядя мне в лицо.
«Вести себя как собаки?» — переспросил я, не будучи уверен, что правильно понял его.
«Да». Айзик начал говорить очень быстро и взволнованно: «Мы должны были ходить только на четвереньках и лаять по-собачьи. А кормил он нас так скудно, что мы были вынуждены воровать еду у лошадей».
Я смотрел на его лицо. Казалось, что Айзик даже улыбается, но я видел, что и сейчас он переживает глубокое унижение. «Как может человек выдержать подобное обращение? — подумал я. — Как он теперь смотрит на собак, если это всё живо в его памяти? И как можно простить того, кто совершал такое издевательство?»
Яков Бискубич, работавший вместе с Абрахамом в вагонной команде, был одним из двух мальчиков, которым Эрих Бауэр приказал 14 октября разгружать грузовик с водкой всего за несколько минут до побега. Когда евреи в лагере I закричали «Ура!» и бросились к главным воротам, Яков и Дэвид выпрыгнули из машины. Бауэр стал стрелять и убил Дэвида.
Яков убежал в Северный лагерь и прятался там до темноты. Ночью он сумел своим ножом сковырнуть с забора проволоку и убежал в лес. Он был последним евреем, которому удалось покинуть Собибор. Несколько недель он в одиночку бродил по лесам, потом встретил партизан и воевал вместе с ними до освобождения.
Яков говорил, как во сне. Ничто не могло остановить