Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский
Ю. Д.: Здесь, конечно, есть еще один момент. Получается, что мне поверят в том случае, если я буду мертвым, пьяным, буду ошибаться и буду дураком. Вот в этом случае мне поверят. Люди верят мертвым, пьяным, ошибающимся, глупцам. Люди не верят живым, трезвым, правым и умным. Но парадоксальным образом эти моменты еще сходятся с тем, что «кто бы мне поверил, если б я был жив» и «злая пуля, учи меня жить». «Кто бы мне поверил, если б я был трезв» – это, вероятно, соотносится с понятием свободы. Понятие правоты соотносится с понятием веры, потому что верующий, как мы знаем, в своей вере всегда прав, ведь он в ней не сомневается. Понятие ума соотносится с глаголом «думать» из завершающего рефрена. Какие-то точки схождения, безусловно, намечаются на семантическом уровне.
А. К.: Вся эта мудрость, которой учат друг друга все эти инстанции. И тут уже довольно трудно разграничить, кто кого учит, мудрость отрицается. Чтобы мне поверили, нужно, чтобы не было ничего того, чему меня эти инстанции способны научить.
Ю. Д.: А ведь инстанции меня учат буквально основам того, что делает человека человеком. Учат основам какой-то нашей жизни. Как мы знаем, свобода – это одна из важнейших составляющих счастья. Учат вере – это тоже составляет важнейшую часть человеческого бытия. Учат думать – вот еще один аспект, отличающий человека от нелюдя. Таким образом, свобода, вера, мысль – это то, чему учат. А пуля учит жить. То есть жизнь как бы обобщает все это. У Летова такое уже встречалось. И встречалось, например, у Пушкина, когда «и жизнь, и слезы, и любовь, и божество, и вдохновенье». Здесь жизнь в ряду слез, любви, божества, вдохновенья, хотя, казалось бы, все это и есть жизнь, ее сегменты. А сама жизнь, соответственно, общий знаменатель всего этого. Но, тем не менее, Пушкин ставит жизнь в один ряд с ее сегментами. Точно так же Летов почему-то «жить» не вводит в общий знаменатель к воле, вере и мысли, а ставит в один с ними ряд.
А. К.: Здесь можно выйти на некоторые обобщения. О Летове часто говорят, что он какой-то критик, деконструктивист, ниспровергатель. Но за счет чего осуществляется это ниспровержение? За счет чего мы ощущаем, что эта песня не про утверждение какого-то порядка, системы, механизма или машины – машины насилия, машины контроля, машины тотального идеологического внушения? А это все-таки про сопротивление, про свободу от всего вот этого. На самом деле получается, что здесь, с одной стороны, утверждаются эти единство и борьба противоположностей, и вся эта система, и ее необходимость… Все это утверждается, а не отрицается, потому что здесь реальность. И мы являемся частью ее, и мы проводники ее. А с другой стороны, за счет такой редукции или даже уничтожения, отрицания самого себя, он вообще не человек, он не существует, выпадает из этой системы. И выпасть из этой системы можно посредством кенотического движения. Кенозис – такое самоуничижение, истощение. Тут можно вернуться к началу песни. Мы стали рассуждать, что пуля – это и война, и какая-то случайная пуля. Но ведь это может быть и орудием самоубийства, что подтверждается второй строчкой: «Добрый камень, учи меня плавать». Это уж точно тот, кто повязал себе камень на шею и готовится к дальнейшему шагу. Но и здесь можно вспомнить, какую роль мотив самоубийства занимает в поэтике Летова конца восьмидесятых годов: буквально утверждается: «Наша цель едина – суицид». Казалось бы, там должен быть коммунизм, а у него – суицид. Летова очень часто воспринимают как автора, эстетизирующего саморазрушение и самоубийство. Но, как мы видим, это способ выскочить из проторенной колеи – исторической, философской, жизненной – бытийной. По большому счету, Летов следует этой системе, которая основана на насилии, но в то же время, за счет эскалации, усиления этого насилия, освобождается от нее. Здесь мы видим советскую систему ценностей в основе, но только уже перверсивную, перевернутую, извращенную, здесь как бы взгляд изнутри. И он доводит эту логику до конца – логику насилия, логику контроля, логику какого-то воздействия на человека. Отсюда все эти атеисты, агитаторы, казематы. И это совершенно не случайно, ведь можно же было совершенно другой ряд построить.
Ю. Д.: Он строит ряд, соответствующий времени. То, что на тот момент вышло на поверхность и стало знаками советского бытия вообще. И то, что с точки зрения обычного человека на тот момент отвергалось, опровергалось. И действительно, получается то, что ты сказал о деконструкции в поэтике Летова: он деконструирует некую реальность. Но, как мы понимаем, всякая деконструкция неизбежно выливается в конструкцию какой-то другой реальности. Любое разрушение созидательно по большому счету. И действительно, Летов в итоге создает свою достаточно строгую структуру, разрушив при этом другую структуру, которую можно бы было назвать общепринятой. По крайней мере, в этой песне. И вот еще немножко о вещах такого контекстуального плана. Последнее концертное исполнение этой песни датируется 1996 годом. То есть последние десять лет своей жизни Летов эту песню на концертах не исполнял. Даже не включил в корпус своих стихов – в «белую книгу». Она вошла, правда, в более ранние издания: «Тридцать песен группы „Гражданская оборона“» 1999 года и «Лучшие песни, тексты и аккорды» 2003 года. Но это то, что делали издатели, а не сам автор. Он же этот текст не включил в свое итоговое собрание сочинений, а после 1996 года не включал и в исполнительские сюжеты. Я понимаю, что мы сейчас не скажем, почему так случилось, но все же…
А.
Ознакомительная версия. Доступно 17 из 84 стр.