Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Бет, наша старшая дочь, покинула нас в апреле. Ей было пятнадцать лет. Рак. Весна выдалась невесёлой. И год выдался не из лёгких. Семейных фотографий поубавилось, потому что мы потеряли одного из членов нашей семьи.
— Кажется, это всё, — с этими словами мужчина развернулся, спустился с крыльца и направился к своей машине. Но вдруг замешкался и обернулся, стоя под дождём. Он сказал:
— Ах, да. Вот ещё что. Она сказала, что там… где она сейчас… нет одиноких.
Он сел в машину.
И я позволил ему уехать.
Я позволил ему уехать, так и не спросив, не нашёл ли он случайно в мешке со сладостями, которые принесли его сын или дочь, странную конфету с запахом мяты. Я позволил ему уехать, так и не спросив, не съел ли он ту конфету, и каким по счёту пальцем на ней был я.
Он сел в машину и уехал прочь.
Кэрол положила голову мне на плечо, она дрожала, потому что, хотя она и не понимала, что происходит, она понимала, что мы только что получили сообщение от духа, который в эту хеллоуинскую ночь находился где-то на грани между миром живых и миром мёртвых. Духа, который не хотел никого напугать, а хотел лишь избавить своих близких от боли, горя и чувства утраты, пусть лишь на малую толику.
Я чётко помнил все адреса, которые мне дали, и все сообщения, которые должен был передать.
Я нежно поцеловал Кэрол в лоб. «Мы всегда будем любить друг друга», — подумал я.
Затем я сказал ей, что должен съездить кое-куда, это очень важно, и что они с Дженни могут поехать со мной, если захотят, и тогда по дороге я попытаюсь рассказать им о том, что случилось прошлой ночью и что это была за странная конфета.
И я попытаюсь объяснить им, в чём заключается миссия, которую я должен выполнить. Миссия сердца и души. Миссия милосердия. Миссия любви, не знающей границ. Пять разных домов на пяти разных улицах нашего города — города, где почти ничего не происходит.
Перевод: Анна Домнина
Дети из проектора сна
Robert Rick McCammon. "Children of the Bedtime Machine", 2012
Это был одинокий дом в одиноком краю.
Ветер дул отовсюду, взметая клубы одинокой пыли. Поля запекались под серым солнцем. Когда немногие птицы, что ещё оставались в живых, пролетали мимо — всегда мимо, всегда направляясь куда-то ещё, — хилые деревья как будто кручинились, опечаленные тем, что их отвергают, ибо не было гнёзд среди тонких ветвей и не звучали в них сладкие трели юности.
Женщина, жившая в доме, была тверда и сурова. Потому что иначе нельзя.
Сам мир стал суровым. Глядя вдаль поверх земли цвета ржавчины, женщина видела в мареве на горизонте нефтяные качалки. Они замерли уже очень давно. Их время закончилось. Электричество тоже отдало концы после великих бурь, аномальной зимней жары и землетрясений, от которых растрескалась пересохшая земля и раскололись пыльные дороги, и даже скалистые холмы на всём протяжении двадцати долгих миль до Дугласвилля почти изменили свои очертания, как представлялось жёстким голубым глазам женщины, жившей в доме.
Её дни проходили в трудах и заботах. Она держала несколько кур и ела горькие яйца. Она ела много тушёнки с фасолью и консервированных супов. Она выращивала карликовые помидоры цвета ржавой земли, почти безвкусные, но всё-таки это были помидоры, и она ими гордилась. Её сарай был заставлен бутылками с чистой питьевой водой, которой хватило бы до второго пришествия.
Всё у неё было нормально.
Но иногда по ночам, когда она зажигала свечи в подсвечниках с жестяными отражателями, расставляла их по комнате и доставала из особенного сундучка старую пожелтевшую книжку, напоминавшую ей о мире, которого больше нет, её твёрдая оболочка могла слегка надломиться. Совсем чуть-чуть, тонкой трещинкой на скорлупе горького яйца.
И в этой комнате, при свечах, в запахе старой бумаги и старых мыслей, под шум одинокого ветра, что-то ищущего за окном, женщина чувствовала, как её сердце сжимается… медленно, медленно… и становится трудно дышать, и в глазах за стёклами очков копятся слёзы, и ей приходилось откладывать книжку из страха, что влажные капли размоют слова.
Она была человеком жёстким, но всё-таки человеком, не камнем.
О, этот мир! Этот печальный, жестокий мир. Неосторожный, небрежный мир. Мир упущенных возможностей и разбитых сердец.
Когда-то у женщины была семья. Муж и сын. Но оба погибли на войне. Ещё до того, как с неба упали горящие спутники. До того, как обрушились здания и изменилась погода. До того, как зима превратилась в лето и миллионы галлонов нефти сгорели над морем, задушенным чёрным дымом. До того, как исчезли многие рыбы, птицы и звери, каковых Бог повелел человеку беречь. Очень многие, да.
Очень многие.
В молодости ей хотелось большую семью. Они с мужем говорили об этом ещё до того, как для них прозвонили свадебные колокола. В большой семье — сила. В большой семье — счастье. Но так получилось, что у них был только один ребёнок, и он умер первым, на чужой земле. А потом умер и муж, потому что он был патриотом.
О, этот печальный, надломленный мир!
И когда стало казаться, что всё закончилось, и всё изменилось, и больше уже ничего не работало, и никто толком не понял, что именно