Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Твою-то ма-а-ать… — вполне по-семейному, по-Николински, и уж совершенно точно в духе стальной Оксаны Палны, среагировал я.

Мне больше ничего не оставалось. Орать последними словами, вскакивать и бежать с криками «Оксана! Оксана!..» не было смысла. Хотя хотелось, даже прекрасно понимая полную беcсмысленность этих действий. Я глубоко, до боли меж рёбрами, вздохнул, задержал дыхание. Так. Вдох на четыре счёта, задержать на четыре, выдохнуть на восемь… Эти суровые дяденьки сейчас сами всё мне расскажут. И посоветуют наверняка. У них работа такая.

— Это не прямая угроза, — не подвёл Игнатов, дождавшись, когда я открою глаза и чуть подниму левую бровь, глядя на него. Вроде как «жду ваших указаний, товарищ секретарь!». — Это попытка склонить тебя к принятию верного решения. Для них верного, да. Смотри.

Он поднял двумя пальцами бумажку, тоже извлечённую им ранее из конверта. Я её как-то не заметил, пока изучал на фото жену, в профиль и в анфас.

На бумажке странной формы сверху было написано «…ый казначейский билет СССР», по центру на светлом фоне «…и рубля» прописью, левее — большая цифра «Три» в ажурной изящной розетке или виньетке. В какой-то хреновине, на поднос похожей художественной сложной формой, короче. С обратной стороны, куда я заглянул с врачебной педантичностью, по углам были напечатаны тройки, а в центре в столбик было написано: «три карбованцi», «ус soм» и ещё какие-то кривулины, не то армянские, не то грузинские. Но даже мне, ни в бонистике, ни в нумизматике не подкованному, как и в языках, было ясно, что это половина купюры в три рубля. То есть технически — полтора, а по факту — просто бумажка, которую даже в сберкассе не поменяли бы, потому что номер и серия на ней были не целиком. Только год на лицевой стороне, там, где большая тройка на подносе, был указан внизу полностью: «1938».

— Для взятки несерьёзно как-то, — снова поднял я глаза на Игнатова.

— Это да, маловато как-то для военврача второго аж ранга, — с явно напускной серьёзностью подтвердил он. — Даже поллитровку не купить.

— Молока только если, и то говённого, магазинного, где воды больше, — поддакнул неожиданно Царёв, но «секретарь» на него и не взглянул.

— Это, Ваня, знак. Когда к тебе придёт письмо или человек со второй половиной трёхрублёвки, там, где слева будут два красноармейца в шлемах со звёздами стоять, и вместе купюра сложится точно по месту разреза, ты поймёшь: это от того, кто прислал фотокарточки, — пояснил Игнатов спокойно.

— И, я так понимаю, удавить гниду мне будет строго запрещено, — его же ровным тоном продолжил я.

— Верно понимаешь, — кивнул без улыбки он. — Ты внимательно прочитаешь или выслушаешь. И дальше будешь реагировать либо в рамках ранее полученных от меня или ребят инструкций, либо на твоё усмотрение.

— А вот это уже чуть воодушевляет, — улыбнуться у меня явно вышло неприятно, будто той же самой дважды фальшивой улыбкой, с какой смотрел на американца Джона. Только на этот раз к ней добавилась совсем не характерная для врача кровожадность.

— А чтобы твоё усмотрение не испортило агентурной и оперативной игры людям, которые не планировали вовлекать в них вас с Оксаночкой, — от имени, каким звал жену на моей памяти только Березин, я едва не вздрогнул. А Игнатов спокойно продолжал, — но и не исключали такой возможности, я приоткрою тебе карты. В части касающейся, так сказать.

Кровожадный оскал потух сам собой. Потому что слушать спокойную речь товарища «секретаря», сохраняя на лице выражение сумасшедшего людоеда, было как-то неловко. Особенно понимая, что людоедом за этим столом совершенно точно был не я.

Игнатов рассказал, как-то причудливо лавируя и играя терминами, о выявленном интересе к моей хмурой персоне со стороны немцев, французов, англичан и американцев. Зная из показанного им листа о том, кто и с какими задачами отправил его ещё осенью в Куйбышев, перебросив аж из Польши, через Воронеж, где Василия Петровича и «ввели в аппарат обкома», его не хотелось перебивать. И сомневаться в словах его было, пожалуй, ещё глупее. После фамилий, которые я только в кино слышал да в книжках читал, уровня Меркулова, Судоплатова, Серова и Деканозова, владельцев которых Игнатов называл по имени-отчеству или вообще просто по имени, уважать этого человека я стал ещё сильнее. А вот бояться почему-то не получалось. Видимо, сказывалась прежняя установка: больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют. Хотя по вновь открывшимся, как он иногда говорил, обстоятельствам даже я, от всех этих их игр далёкий, отчётливо понимал, что послать могли куда дальше, чем на фронт. И не дав больше или меньше роты или взвода, а отобрав всё. И всех.

Шпионский детектив, который будто с листа читал «секретарь», пожалуй, мог бы и понравиться, и даже заинтересовать. Если бы в нём не звучали местоимения «ты» и «она». И если бы не упоминались некоторые детали, о каких никто, кроме меня и моей жены знать не мог. Пусть и не в интимном плане.

— Понял? — завершил «главу шпионского романа» Игнатов.

— В общих чертах, — буркнул я, поглядывая на Сашу с Серёгой, что сидели с лицами глухонемых. На которых нет-нет, да и проскальзывало что-то, похожее на сочувствие.

Да, к такому, как говорится, меня жизнь не готовила. Броневик тот я остановил в Перегоновке на эмоциях, с перепугу и со злости. В заваруху с агентами Абвера в «четырёхсотом» попал вообще чисто случайно, мимоходом. И даже захватить того, с бисерным почерком и травмой кисти, на подходах к базару в Тамбове, нам с Колей и Оксаной удалось по невозможному стечению обстоятельств. Но всё это только лишний раз подтверждало, что любые игры, что оперативные, что тактические, что агентурные, были не по мне. Николину проще или в морду сунуть кому-нибудь, или поджечь. А лучше всего зарезать, скальпелем на операционном столе. Эти мысли, как и неявное сочувствие, тоже, кажется, проскальзывали на лицах дзержинца, чекиста и контрразведчика высокого ранга. Серёги Мальцева, Саши Царёва и Василия Петровича Игнатова. Который вполне мог быть и Ивановым, и Рабиновичем, и даже Смитом-Мюллером каким-нибудь. Работа такая у человека.

— Ну чего смурной-то такой, Вань? — то,