Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray
В столовой повисла гробовая тишина.
Было слышно, как за окном тяжело грохочет коваными колесами по булыжнику набережной крестьянская телега, да в углу мерно отстукивают секунды напольные часы красного дерева.
Брэдфорд медленно опустил голову.
Старый дипломат, вершивший судьбы полумира, выглядел сломленным и постаревшим на добрый десяток лет. Британская корона еще никогда в своей новейшей истории не подвергалась столь циничному, наглому и абсолютно безнаказанному выкручиванию рук прямо в посольских стенах. Но выбора не оставалось: за спиной этого безусого полковника стояла железная мощь нового века, перед которой деревянные борта флота Ее Величества были не прочнее яичной скорлупы.
— Я… я свяжусь с Лондоном по тайному телеграфу через Стокгольм, — едва слышно прошептал посол, глядя в пол. — Деньги будут переведены в срок. Инструкторам в Польше уже отдан приказ уходить в Австрию.
— Вот и славно, сэр Арчибальд, — Захар легко поднялся на ноги, подхватил свою трость и аккуратно положил на край тарелки серебряную монетку в полтинник. — Плачу за кофе. Не люблю оставаться в долгу у иностранцев. А колечки оставьте себе на память. Будет о чем поразмышлять долгими зимними вечерами у камина.
Юноша отвесил безупречный светский поклон, повернулся на каблуках и не спеша зашагал к выходу.
Посол остался сидеть неподвижно посреди роскошной залы, глядя на почерневшее золото диверсантов на ослепительной скатерти. Британский лев только что поджал хвост перед черным волком Инферно, и этот урок лорд Брэдфорд унесет с собой в могилу.
В высоких дубовых чертогах Петербургского Опекунского совета на Казанской улице время текло по своим законам — вязким, пыльным и пахнущим прокисшим сургучом.
Здесь за закрытыми дверями с медными табличками вершились судьбы дворянских имений, закладывались родовые гнезда и прокручивались миллионные аферы под благопристойной вывеской «попечения о вдовах и сиротах». Разорение Порфирия Аввакумовича Щепочкина столичная бюрократическая гидра восприняла не как урок, а как кровную обиду. Старая приказная свора, десятки лет кормившаяся с процентов и подложных межевых книг, не могла простить безродному, по их меркам, выскочке Ингрийскому гибель своего ключевого казначея.
В тайном кабинете за тяжелыми штофами собрались двое достойных продолжателей щепочкинского ремесла.
Председатель межевого департамента, тайный советник Акинфий Панкратьевич Загряжский — высохший старик с желчным лицом цвета старого пергамента и слезящимися крысьими глазками — прижимал костлявым пальцем стопку гербовых бланков. Напротив него, отдуваясь и поправляя на жирном брюхе золотую цепь с брелоками, сидел действительный статский советник Модест Аполлонович Хвощинский, главный ревизор сохранных казен.
— Дело верное, Акинфий Панкратьевич, комар носу не подточит, — сипел Хвощинский, макая перо в медную чернильницу. — Земли под Сестрорецком в ревизских сказках за сорок седьмой год числятся с чересполосицей. Старый князь Натан, когда заводы сынку отписывал, межевой границы с казенными лесами не утвердил! Мы накладываем превентивный судебный арест на всю прибрежную полосу до выяснения прав короны. Строительство остановить, казаков с завода отозвать, счета в Волжско-Камском банке опечатать до окончания следствия.
Загряжский скрипуче, сухо усмехнулся, обнажив редкие прокуренные зубы:
— А мальчишка Ингрийский сейчас в Польше в войну играет, шашкой машет. Пока депеша до Варшавы дойдет, пока он в Петербург прискачет — заводы встанут, неустойка по военным заказам пойдет миллионная. Сам на коленях приползет к нам в ноги, как миленький перепишет и верфи, и угольные копи, лишь бы из долговой ямы выкарабкаться. Ставь печать, Модест. Пора проучить наглеца.
Тяжелый латунный штемпель с двуглавым орлом уже завис над влажной подписью.
Чиновники не ведали, что в этот же самый миг в особняке на Фонтанке Захар Натанович уже пил утренний кофе, слушая неторопливый доклад барона Ольденборга.
— Стряпают определение, князь, — Платон Савельевич стоял у камина, держа в руках перехваченную через писарей копию протокола. — Хотят перекрыть поставки броневой стали на Сестрорецк под предлогом нарушения лесного устава. Прикажете задействовать гвардейцев или… решить вопрос кардинально?
Захар лениво опустил фарфоровую чашку на серебряный поднос, даже не поведя бровью. В его янтарных глазах не вспыхнуло адское пламя — напротив, в них заиграла тонкая, изысканная насмешка гроссмейстера, увидевшего, как противник по собственной глупости подставил под удар ферзя.
— Зачем пачкать порох о канцелярскую моль, Платон? — князь потянулся в кресле, поправляя шелковый халат. — Убить чиновника — значит сделать из него мученика за закон и породить десяток новых просителей на его теплое кресло. Куда занятнее заставить этих пауков пожрать друг друга живьем на глазах у всего честного люда. Напомни-ка мне, что щебетала на третьем заседании нашего милого клуба пухленькая Сонечка Валуева?
Ольденборг мгновенно раскрыл сафьяновый бювар, и его губы тронула понимающая, хищная улыбка:
— Дочь министра внутренних дел изволила упомянуть, что батюшка держит в секретном сейфе компромат на Загряжского касательно растраты сорока тысяч сиротских рублей на покупку доходного дома на Мойке. А прелестная баронесса Милютина призналась, что господин Хвощинский брал тайные взятки французскими железнодорожными облигациями за сокрытие дефицита в сохранной казне.
— Превосходно, — Захар поднялся на ноги. — Смертные рабы своих пороков всегда оставляют следы. Но мы не пойдем к министрам с доносами, это было бы слишком по-мещански. Мы подарим каждому из этих почтенных мужей уверенность, что его лучший друг и подельник уже продал его с потрохами Третьему отделению ради спасения собственной шкуры.
Операция политического уничтожения развернулась с бесшумной стремительностью часового механизма.
В полдень в приемную тайного советника Загряжского курьер доставил невзрачный конверт из тонкой почтовой бумаги без обратного адреса.
Внутри лежал подлинный реестр тайных счетов старика в Лионском банке с припиской, сделанной характерным круглым почерком Хвощинского: «Акинфий, прости, обстоятельства выше нас. Шеф жандармов прижал к стенке, спасаю семью, пришлось открыть твои выписки. Уезжай за границу, пока открыт вокзал». Старик Загряжский, прочитав эти строки, побелел как мел, схватился за костлявую грудь и захрипел от слепой, черной ярости к человеку, с которым тридцать лет делил казенный пирог.
Ровно через сорок минут в особняк Хвощинского на Английском проспекте явился чиновник особых поручений с пакетом, опечатанным личной печатью великой княжны Марии Александровны.
В пакете лежало высочайшее предписание о начале внезапной ревизии сохранных казен под личным надзором флигель-адъютанта князя Ингрийского, а внизу стояла копия доноса, якобы написанного рукой Загряжского, где старик во всех подробностях расписывал французские взятки Модеста Аполлоновича, выгораживая собственную персону как «невинную жертву шантажа».
Капкан захлопнулся. Психологический яд, замешанный на первобытном страхе сибирской каторги, сработал безотказно.
Финал драмы разыгрался на следующий день в Большом зале Сената, где должно было состояться публичное чтение и утверждение злополучного определения об аресте сестрорецких