Джон Кристофер - Смерть травы. Долгая зима. У края бездны

Джейн!.. Могло ли несчастье затронуть Восточный Суссекс? Он покачал головой. Предположим, могло — но не в такой же степени! Здесь, видимо, произошло самое худшее. Дорога была усыпана обломками домов. Среди очередной груды хлама нелепо торчала старческая нога. Метью снова зычно крикнул, уже не надеясь, что ему ответят.

Теперь он понимал, почему посвятил столько усилий вызволению ослицы: видимо, уже тогда чувствовал, что на острове вряд ли найдется другой живой человек, кроме него. Он, конечно, продолжит поиски, однако наверняка никого не найдет. Погибли все!

В это мгновение в траве что–то шевельнулось, и Метью рывком повернул голову. Нет, тут выжили не только он и ослица. Должны были остаться в живых почти все мелкие зверьки. Перед ним появилась жирная крыса. Передохнув немного, она не спеша побрела среди руин.

Его охватило непреодолимое отвращение. Подняв камень, он запустил им в сторону крысы, но промахнулся. Крыса замерла, почесывая брюшко. Метью усмотрел в ее позе вызов. Набрав горсть камней, он принялся обстреливать ее. Крыса юркнула в кучу досок и штукатурки.

В глаза Метью бросилось еще кое–что. Увиденное так же бесстрашно взирало на него, как только что крыса, однако на сей раз Метью почувствовал не раздражение, а ужас и тошноту: его взгляду предстала старческая голова. Глаза и рот старика были широко раскрыты. Позади головы валялось бревно, впереди — кусок штукатурки с пятнами крови. Метью согнулся; его вытошнило, звуки судорожной рвоты вспороли утреннюю тишину. Отмучившись, он поспешил прочь, отворачиваясь, чтобы не видеть больше страшное зрелище.

Лента дороги виднелась только в отдалении, здесь же она была полностью завалена обломками жилищ. Он брел среди битого стекла, обрывков материи, искореженного металла; вот детская игрушечная машинка, вот подставка для шляп, вот викторианский семейный портрет, вот развороченное пианино… От груды расколоченных бутылок несло знакомым духом; здесь, на углу, стоял паб. Метью угодил ногой в рваный картонный ящик, от которого исходил сильнейший запах виски. В ящике не осталось ни одной целой бутылки. Жаль… Он чувствовал, что предпочел бы умеренное опьянение состоянию невыносимой трезвости, в котором приходилось знакомиться с новым миром.

В отдалении показались рухнувшие стены старого монастыря. Метью спустился в канаву, вылез с другой стороны и заковылял по распаханному полю в сторону аэропорта.

Поле было усеяно ямами, а на посадочной полосе, превратившейся в склон холма, зияли уродливые трещины. К одному из ангаров притулился пассажирский «Вайкаунт» с треснувшим звездоносным крылом и расколотым на две половинки фюзеляжем. Метью замер. Для него, как и для большинства островитян, ниточка, связывавшая Гернси с Англией, тянулась в последние годы не столько из гавани, сколько отсюда, из аэропорта. Он понимал, что теперь здесь не сумеет приземлиться ни один самолет. Предположим, ангары можно отстроить, полосу залатать, только к чему это все, если вздыбилась сама земля?

Стоя посреди открытого пространства, он крикнул:

— Есть тут кто–нибудь? Я здесь! Здесь! Есть кто–нибудь живой, кроме меня?

Тишина и безлюдье заставили его умолкнуть и продолжить путь поперек летного поля в сторону Фореста. Здесь тоже стояли дома — вернее, стояли раньше; Метью решил держаться от них в стороне. Ему надо к долине Гуфр, где обитают Карвардины. Обитали… У него не было ни малейшей надежды найти хоть кого–то в живых.

Приблизившись к остаткам дома, он снова был вынужден приняться за работу — растаскивать куски стен, штукатурки, досок, обломки мебели…

Они лежали, пригвожденные к своей развороченной кровати, сжимая друг друга в объятиях, — испуганные первым толчком, прильнули друг к другу и так встретили почти мгновенную смерть. Метью застыл над трупами. Предполагалось, что Карвардины навестят его в воскресенье, чтобы пропустить стаканчик–другой, — это должно было произойти завтра утром… Он не мог просто так бросить их. Наверное, следовало бы вырыть могилу и закопать тела, однако Метью чувствовал себя совершенно обессиленным, к тому же лопата осталась на ферме мисс Люси. И все равно нельзя оставлять их так… Он навалил поверх тел куски штукатурки, чтобы их не было видно.

Куда теперь? К морю? До него было рукой подать, да и необъятный простор, неизменный при любых катаклизмах, сейчас манил к себе с особой силой. Проходя мимо очередного рухнувшего дома, Метью заметил пчел: они беззаботно гудели на солнышке, добывая нектар из цветков на кустарнике, пустившем корни едва ли не на голом камне. Их сонное жужжание напомнило о чайках. В такой близости от моря обычно слышишь их крики. Неужели и они улетели, подобно прочим пернатым? Казалось бы, они–то могут пережить любую катастрофу, просто взмыв в свое родное небо…

Забравшись на последний прибрежный холм, значительно прибавивший в крутизне, и посмотрев в сторону моря, Метью сперва не поверил собственным глазам. Представший его взору пейзаж будто принадлежал другой планете: голое, совершенно дикое пространство, необъятные поля зеленых водорослей, обнажившиеся скалы, влажный песок… Там и сям поблескивали на солнце лужицы.

Где же голубизна моря, где вечные волны? Впереди, под лучами летнего солнца подсыхало оголившееся морское дно.

Метью спустился на скалы, которые еще вчера назывались прибрежными. Кое–где еще сохранились небольшие пространства воды (как их лучше назвать — озера или запруды?), однако дно морское, насколько хватало глаз, представлялось песчаной пустыней, раскинувшейся под голубым небом. На юго–востоке поднималась холмистая гряда — остров Джерси; вряд ли он пострадал меньше, чем Гернси. Метью вспомнил ужасный звук — тот самый небывалый вой, внезапно изменивший диапазон. Значит, это был шум отступающего моря, хлынувшего на запад! Еще вчера Гернси был островом — сегодня же дело обстоит иначе. Напрасно Метью напрягал зрение, стремясь разглядеть на севере спасительную кромку моря.

Наконец он отвернулся и побрел обратно. Ноги гудели, в голове стоял звон. Видимо, настала пора чем–нибудь подкрепиться — ведь был уже почти полдень, а рвота опорожнила его желудок, не дав переварить даже жалкие сардины. Однако голод, так терзавший его поутру, сейчас не чувствовался вовсе. Метью охватило чувство, смахивающее на опьянение; он был склонен сейчас рассматривать свое положение со смесью философской умудренности и жалости к себе. Последний оставшийся в живых человек? Робинзон Крузо на планете Земля? Возможно, так оно и есть. Вокруг царила абсолютная тишина, небо оставалось ослепительно голубым и совершенно пустым.