Служба продолжается - Вильгельм
Поздно вечером из Петербурга пришёл ответ на первое короткое сообщение Черкасского. В нём просили «сохранить опытное оборудование по возможности в действии до прибытия сведущего лица». Гавриил Андреевич прочёл эти слова при Гребневе и Сомове, сложил лист вдвое и оставил на столе. Никто из присутствующих не знал, кто составил распоряжение и что ему успели сообщить о погибших. Гребнев предложил ответить перечнем людей, которых в данный момент защищает запрет на эксперименты; Черкасский согласился и поставил свою подпись под новым сообщением. Сохранение оборудования никогда не получало старшинства перед выводом людей из опасной зоны только потому, что эта фраза пришла из столицы.
Перед дверью кабинета Андрей задержался у вешалки, где висела шинель Климова. Её не успели отправить матери вместе с вещами; сначала следствие должно было закончить опись. Черкасский увидел, куда он смотрит, и сказал, что после сверки номера футляра сделает копии накладных, чтобы у семьи не просили всю жизнь беречь шинель как улику. Они не говорили о высокой политике или будущем строе. Для семьи телеграфиста разница между потерянной вещью и документом, которым можно подтвердить правду, могла оказаться важнее обоих споров.
Из батареи прислали окончательное заключение мастера Зябликова. Отремонтированное второе орудие выдержало пробное заряжание без выстрела; новых повреждений не нашли. Игнатьев всё равно поставил у него другого подающего, оставив место Егорова незаполненным в старом графике. Батарея вновь могла работать двумя стволами только после дополнительной проверки наутро. Гребнев отметил это рядом с числом исправных магических опор: две и две — красивое совпадение, если забыть людей, которые удерживают каждую. Он перечеркнул в черновике слово «восстановлено», написал «готовится» и отправил распоряжение о запасных щитах для расчёта.
Бельская заглянула к Андрею перед сном с результатами осмотра. Сердце работало спокойнее, но аритмия не исчезла; слово «лучше» не означало разрешения на пробу сил. Она спросила, не мерещились ли ему сегодня чужие берега. Он ответил, что видел лишь этот, хотя иногда и он казался чужим. Доктор не улыбнулась. Попросила назвать четырёх людей, которые смогут принять решение без его участия, если он внезапно потеряет сознание. Андрей назвал Гребнева, Оболенского, Гурова и её саму. «И Черкасского, когда дело касается вас как человека, а не прибора», — добавила она. Он не стал возражать и удивился тому, насколько легче дышать после этого перечня.
На школе уже потушили фонари, когда Рыжов дошёл туда с дежурным списком. В верхней комнате Аглая ещё складывала детские рисунки в коробку; на одном море было нарисовано красным, а на каменном берегу стоял крошечный домик с дымом из трубы. Варя сказала, что в её прежнем доме дым выходил вот так, и потребовала у учительницы не выкидывать рисунок, даже если настоящую трубу сломало. Аглая написала на обратной стороне имя ребёнка, дату и «дом на косе» — без обещания, что они вернутся завтра. Рыжов оставил у двери список постов и вышел, осторожно прикрыв её, чтобы не задеть коробку.
Ушаков, которому к ночи вернулась чувствительность пальцев, попросил у Гурова прежнюю пластину хотя бы для изучения на столе. Штабс-капитан отказал до утра и предложил ему вместо неё карандаш: по памяти нарисовать последовательность перемен до затмения знака. В рисунке обнаружилось, что пластина побледнела за мгновение до капли под сухим камнем. Это могло быть разницей наблюдательских часов, могло — указанием на иной порядок событий. Гуров не позволил ученику исправить схему в пользу более интересной версии. На следующем измерении проверят обе. Ушаков оставил рядом с чертежом пустую клетку для того результата, который ему не понравится.
Зато на карте появилась действительно новая линия — не нарисованная магией над морем, а пройденная через сухие ступени, проволоку, бетонный порог и обратную дорогу. Её провели те, кому позволили говорить «не знаю» и останавливаться перед непроверенным шагом. Андрей долго смотрел, как Ростовцев оставляет вокруг неё белую полосу погрешности. За полосой мог находиться ответ, а мог ещё один чужой ход.
По двору прошли Лыткин и Рыжов, направляясь в разные караулы. На минуту оба задержались у бочки с водой и заговорили о лодке, которую Карпов обещал починить после осмотра берега. Лыткин утверждал, что её нос погнуло приливом; Рыжов считал, что плотник ещё прошлой весной посадил доски слишком плотно. Из окна Андрей слышал обрывки их спора, обычного и очень важного в мире, где не каждую трещину делало чужое существо. Если им удастся сохранить различие между старой плохой работой, человеческой подлостью и новыми законами чужого мира, у них останется шанс исправлять каждую беду своим способом. Если сведут всё к одному врагу — будут стрелять в тень, пока настоящий шов расходится под ногами.
У двери тихо сменился караул. Утром им предстояло встретить человека, который знал об этой стройке раньше них; сегодня никто не мог разрешить ему объяснить её ценой новой жизни.
Глава 26. "Под белым светом"
Северный берег, 2 ноября 1890 года
Утром к острову подошёл пароход с повреждённым кожухом дымовой трубы. С моря его легко было принять за судно, которому нужна помощь после шторма. На борту, однако, не просили ни угля, ни врача. Вместе с двумя чемоданами и ящиком точных инструментов на берег сошёл инженер Михаил Лукич Данилевский, заведующий опытной частью общества, построившего верхний зал северного комплекса.
Трудно было представить себе человека, меньше похожего на тайного хозяина катастрофы. Он споткнулся на причальном сходне, извинился перед матросом, тщательно промокнул рукав платком. По сравнению с мокрыми и не выспавшимися защитниками Данилевский выглядел приезжим, который назначил встречу не на то утро. Сопроводительный пакет он держал над водой, пока Карпов помогал его помощнику вынести ящик.
— Прошу немедленно допустить меня к водомерной камере, — сказал инженер капитану 2-го ранга Сомову. — Промедление увеличивает риск неконтролируемого пробоя.
— Пробой уже был, — ответил Сомов. — До камеры вас проводит караул, когда командир берега узнает, кого именно привезли с вами.
В списке помощников числился младший чертёжник Павел Афанасьевич Руденко, вовсе не маг и не офицер. Под сукном ящика лежали штангенциркуль, два сухих измерителя и сложенная