Пятнистый - Валерий Камнев

Стрела на тетиве. Глаза так и выискивают ещё невидимую цель. Кошка где-то там!

Но из кустов раздаётся короткий характерный крик. Какая-то оленуха откликнулась на призыв. Должно быть, она недавно потеряла малыша и теперь явилась на плачущий голос.

Искра отвечает ещё жалобнее. Оленуха кричит в ответ, приближаясь, но тут же её крик меняется, превращаясь в сигнал тревоги, и оленуха стремглав уносится прочь.

Значит, смилодон рядом. Он не бросился за оленухой, видимо не слишком голоден. Скорее всего, это именно тот, кто залёг с добычей в лощине. Искра оказалась права. Голос оленёнка соблазняет или же раздражает даже сытого зверя.

Сама Искра жалко кричит, словно прося оленуху вернуться, и тут же смолкает. Мнимый оленёнок испугался сигнала тревоги.

Крики оленухи замирают вдали, и где-то ниже по склону ответно рявкают другие звери, передавая всем сигнал об опасности.

Какое-то чутьё заставляет Твёрдую Руку обернуться. Скрываясь за кустарником, крадучись медленным коротким шагом, движется серо-жёлтый зверь. Он пока не видит нас, но через несколько мгновений должен почуять. Самка хитра, она сделала большой круг.

Медлить нельзя. Нет времени даже переглянуться с напарником. Первый выстрел должен лечь точно по месту. Левая передняя лапа кошки движется вперёд и стрела срывается с тетивы.

Острый кремнёвый наконечник угодил под лопатку и я едва не кричу от радости. Есть! Тянусь за второй стрелой и чуть не глохну от страшного рёва.

Кошка, поймавшая стрелу, делает громадный прыжок, с рыком сокращая дистанцию. Дротик Твёрдой Руки настигает её в прыжке, раня в грудь. Смилодон снова прыгает. Он уже совсем близко…

— Копьё! — кричит почти-брат.

Но вместо копья я плавно натягиваю лук, и вижу только злые жёлтые глаза, широкие «рысьи» бакенбарды, длинные сабли белоснежных клыков, и могучую грудь, покрытую серо-палевой шерстью. Моля неизвестно кого, чтобы стрела угодила в цель, спускаю лук и даже не успеваю обрадоваться. Стрела ударяет в грудь, но зверь прыгает и копьё Твёрдой Руки встречает его в полёте.

Двоюродный брат быстр. Почти такой же быстрый, как кошка. Он принимает зверя на копьё, глубоко разя крепким наконечником из халцедона. Удар хорош, но удержать смилодона на копье Твёрдой Руке не под силу.

Наконечник ломается где-то внутри кошки, и зверь сбивает охотника с ног. Смилодон вскидывает голову, раскрывая свою жуткую клыкастую пасть, но Твёрдая Рука цепляется за его нижнюю челюсть, стараясь отвести зубы от своей головы.

Бросаю лук наземь и хватаю копьё, целя в открытую кошачью шею. Наконечник, длиной примерно сантиметров двадцать, весь уходит в звериное горло.

Кошка захлёбывается рыком. Кровь льётся из пасти. Изо всех сил налегаю на древко, вбивая его в зверя, и чувствую, как ломается наконечник, угодив в позвонки.

Кошка скребёт когтями землю и обмякает на глазах. Её труп валится на Твёрдую Руку, заливая его целыми ручьями крови.

Почти-брат жив. Он ранен, но не слишком страшно. Кошка вонзила ему в правое плечо когти своей громадной лапы, и если бы не возможное заражение крови, мы ещё легко отделались.

Да, легко. Сейчас, стаскивая мёртвого зверя, я думаю, что удача всё же стояла за нашими спинами. Кошка большая. В длину не меньше львицы, но куда тяжелее. Пропорции её тела чем-то напоминают рысь, только более массивную и коренастую. Длинные сабли клыков ужасают, но сегодня они подвели кошку. Смилодон слишком промедлил, открывая пасть. Мне кажется, будь на его месте обыкновенный лев или тигр, он бы сходу успел изорвать почти-брата в клочья.

Искра уже здесь. С копьём наготове она подбегает к нам и с облегчением усмехается, завидев мёртвого смилодона.

— Надо проститься с духом зверя, — серьёзно говорит женщина. — Иначе он не оставит нас в покое.

Твёрдая Рука морщится, осматривая раненое плечо. По его мнению, лучшая защита ран — это кровь самого зверя. Охотник пьёт её из шеи саблезубой кошки, и ничуть не сомневается в благополучном исходе. Победители не умирают от чёрной болезни.

Но рана мешает ему снимать шкуру, и мы с Искрой принимаемся за дело. Шкура по местным обычаям должна принадлежать мне — ведь моя стрела первой поразила зверя. Но мы заранее договаривались, что добываем двоих зверей и неважно, кто первый в них попадёт. Главное, убить двоих. Теперь, когда первый мёртв, смилодон больше не кажется воплощением ужаса.

Со шкурой не торопимся. Медленно и аккуратно снимаем её, чтобы не повредить ещё больше. И так хватает дыр от ран, а светлый мех сильно пропитался кровью.

Возня ещё предстоит и я спрашиваю Искру, разрешают ли ей обычаи выделывать шкуру хищника. Женщина удивляется вопросу. Она не видит разницы между шкурой оленя и смилодона. Главное — задобрить дух убитого зверя.

Разжигаем костёр. Твёрдая Рука не против избавиться от духа кошки, и прежде чем обратиться к Вечно Горящему, разрешает Искре провести собственный обряд.

— Кто убил тебя? — вопрошает женщина. — Мы не знаем. Видишь, мы здесь ни при чём, — Искра раскидывает руки. — Чужаки убили тебя. Их теперь не догнать. У тебя больше нет быстрых лап, длинных клыков и могучей силы. Ты — мертва! Уходи! В долину, где вечный рассвет! Там много оленей, медведей и быков. Там бродят лошади и Большеухие звери. Ты наешься вволю. Не здесь — там! Уходи, а я помогу тебе!

Искра принимается танцевать. Какой-то протяжный напев срывается с её губ. Должно быть, это прощальная песня на её языке. Она звучит грубовато из-за своеобразного голоса женщины, но напев медленный и печальный. Искра прощается с убитой кошкой, а я гляжу на это представление с интересом.

Потом Твёрдая Рука приносит в жертву мясо убитого зверя, бросая куски в костёр, и просит духов благоприятствовать ему. Не пускать зверя в сны и скорее отправить кошку по последней тропе.

Трофей, конечно, хороший. Когти и длинные клыки тоже забираем. Первая шкура достанется почти-брату. По старшинству. Клыки полагается принести вождю, как подарок в знак благодарности, а когти пойдут на ожерелье.

Раны в плече двоюродного брата надо бы промыть. В моих вещах есть горшок для кипячения воды и большой пучок сухих уксусных цветов, но Твёрдая Рука противится предложенному мной лечению. Если духи милостивы — то само заживёт, а если нет — ничего не поможет. Твёрдая Рука не привык болеть и оттого относится к лекарствам скептически. Ему не приходилось пользоваться ими.

Я же думаю, что его