Присяга - Левиафан Кейн

Это было правдой от первого слова до последнего, и потому прозвучало убедительно.

Победоносцев не ответил сразу. Посмотрел не на меня, а на лежавшую у локтя папку Мятлева.

— Но прежде, государь, позвольте спросить: с какой целью вы велели исследовать эти счета?

— Хотел понять, почему цена выросла почти вдвое, хотя работа осталась прежней.

— Это повод открыть дело. Я спрашиваю, чем вы хотите его закончить.

Я раскрыл папку.

— Установить, кто выбрал подрядчика, кто утвердил смету и кто принимал работу.

Если казна переплатила — вернуть деньги.

Победоносцев провёл сухим пальцем по фамилиям ревизоров.

— Кто эти господа?

— Чиновники министерства двора. Других мне не дали.

— В том и затруднение. Вы поручили ведомству судить о собственном порядке.

Цифры оно проверит. Себя — едва ли.

Он вынул верхний лист и положил поперёк остальных.

— «Цена увеличена вследствие особой срочности». Когда эту срочность объявили?

Я просмотрел ведомость. Даты не было.

— Стало быть, пока она существует только в этой строке.

Он перевернул лист.

— «Работа принята без замечаний». Кто её осматривал?

— Здесь указана фамилия приёмщика.

— Приёмщика я вижу. Кто осматривал?

Такой фамилии не было.

— А вот прежний подрядчик будто бы отказался. Покажите его отказ.

Я перелистал папку до конца. Показывать было нечего.

Победоносцев вернул лист на место.

— Любопытно. В бумагах всё произошло, а следов не осталось.

Передо мной лежали три пустых места. Мои чиновники искали ошибку в самом счёте; Победоносцев за несколько минут добрался до бумаг, на которых этот счёт держался.

— По движению денег вы уже запрашивали сведения порознь? — спросил он.

— Из архива, казначейства и канцелярии. Одновременно, чтобы они не успели согласовать ответы.

— Следовательно, порядок вам известен. Только применили вы его слишком поздно.

— То есть?

— Вы проверили, куда ушли деньги. Теперь проверьте, почему им позволили уйти. Срочность, осмотр и отказ подрядчика — три основания решения. Запросите каждое отдельно у того, кто его удостоверил. Пусть отвечают, не видя ответов друг друга.

— А если ответы совпадут?

— Значит, порядок был соблюдён. Государю не следует непременно искать вора: при таком желании виновных всегда найдётся ровно столько, сколько ему понадобится.

Победоносцев не предложил мне нового способа. Он показал, что я начал проверку на один шаг позже, чем следовало: сравнил последствия, но не проверил причины.

Я написал на полях три поручения. День объявления срочности — представить подлинником. Предварительный осмотр — назвать лицо и приложить его запись. Отказ прежнего подрядчика — представить в том виде, в каком он был получен. Ответы запечатать отдельно и принести одновременно.

Победоносцев прочитал написанное через стол.

— А если одной из этих бумаг не существует? — спросил я.

— Не позволяйте заменить её рассказом о том, почему она не существует. Сперва пусть напишут: «не существует». Объяснение подадут вторым листом.

Я добавил эту строку и поставил время. Победоносцев перечитал запись, кивнул и отодвинул папку Мятлева.

С проверкой было покончено. Оставалась моя просьба о речи — и причина, которой я ему не назвал.

Я не знал, что он напишет. Не помнил ни единой строки из того, что произнёс в январе настоящий Николай. Знал только одно: говорить придётся мне, а весь двор, вся родня и все министры непременно захотят вложить мне в рот свои слова.

Так пусть это будут слова человека, которого я вижу насквозь, а не тех, кого я вижу впервые. И пусть они лягут ко мне на стол в декабре, а не за час до выхода.

Что я стану делать с этим текстом, я тогда ещё не решил, да и решать было рано: до января оставалось два с половиной месяца, за которые в этом доме могло перемениться решительно всё, включая меня самого. Я просто забирал себе время и возможность прочесть заранее то, что двор намерен вложить мне в рот, — а всё, что можно прочесть заранее, перестаёт быть неожиданностью, даже если ты не знаешь, как с ним поступишь.

Была и вторая причина, менее почтенная и оттого более верная.

Человек, которого попросили о работе, редко воюет с тем, кто просил. Победоносцев, взявшийся писать мне речь, на два месяца сделается человеком, у которого есть при мне дело, — а покуда у него есть дело, он не станет искать себе другого места в этом доме.

— Хорошо, — сказал он. — Я напишу.

Он поднялся, и я поднялся вместе с ним.

— Государь, — сказал он уже у двери, — ещё одно, и позвольте мне быть неделикатным. Ваша матушка вправе видеть эту бумагу прежде вас?

Я остановился.

— Отчего вы спрашиваете?

— Оттого, что она уже дала мне понять, что по делам двора и фамилии желает быть осведомлена первой. — Он произнёс это спокойно, без всякой задней мысли. — Речь государя к сословиям касается не двора, а страны, и я счёл бы правильным писать её для вас одного. Но государыне-матери вы, как я слышал, доверили дела семьи, и мне не хотелось бы оказаться между вами.

Он наклонил голову и вышел.

Пять дней назад я купил себе союзника за право первого чтения. Я думал тогда, что плачу за одну ночь, за одно слово перед двором и за спокойствие в семье, и цена показалась мне дешёвой — так дёшева всякая цена, которую платят обещанием, а не деньгами.

Оказалось, я заплатил не только этим. Я никого не уполномочивал и ни одной бумаги на этот счёт не подписывал. Я сказал одну фразу ночью, в комнате, где нас было двое и где никто не вёл записи.

Она разошлась по дому быстрее, чем известие о моём распоряжении по телеграммам, — и разошлась не как слух, а как порядок, которому теперь будут следовать люди, вовсе не обязанные ни мне, ни ей.

Всякое слово, сказанное здесь государем наедине, через сутки становится правилом для тех, кто при разговоре не был.

Впредь надо думать не о том, что я говорю, а о том, как это перескажут.

А поздно вечером мне подали представление о назначении смотрителя дворцовых зданий — бумагу пустячную, из тех, что подписывают