Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

1

— Нет, нет, любезный Иван Вольдемарович, как хотите, но это никуда не годится.

Сферага с трудом оторвал тяжелую и гулкую, словно царь-колокол, голову от продавленной подушки и обвел близоруким взглядом комнату. Дрожащие, с радужным абрисом контуры населяющих ее предметов никоим образом не совпадали с его представлением о привычном уюте. Машинально вытащив из-под подушки круглые очки в простой железной оправе, он нацепил их на нос и опять осмотрелся. Замызганное окно, драные, в темных разводах обои, дощатый стол, табуретка подле него. На столе стопка истрепанных книг, желтые газетные листы, огрызок карандаша, керосиновая лампа...

Застонав от подкатившей дурноты и недоумения, Сферага повернулся на бок и увидел сидящего на единственном приличном здесь стуле незнакомца в летнем пальто. Смуглое, с длинным носом лицо его зарывалось подбородком в поднятый и застегнутый у горла воротник, на коленях он держал какую-то рукопись.

— Лежите, лежите, — воскликнул неведомый гость, видя, что Сферага пытается подняться. — Вы еще не совсем оправились после болезни.

— Кто вы? — хриплым разбойничьим голосом спросил Сферага.

— Позвольте, Иван Вольдемарович, вы, вероятно, запамятовали? Я Рудольф Романович Раскольников, редактор журнала «Московский литератор». Мне рекомендовал вас Пыльев, драматург. Третьего дня вы вручили мне для прочтения вашу рукопись, и вот я здесь.

— Простите, Родион Ро... Рудольф Романович, мне нужно немного сосредоточиться.

Голова у Сфераги еще кружилась и ощущение реальности было каким-то зыбким, неустойчивым. Вроде бы, он действительно что-то слышал об этом Рудольфе, да и обстановка комнаты ему была как будто знакома, но вместе с тем создавалось впечатление, что ему здесь совершенно нечего делать. Иными словами, не он, Иван Сферага, популярный писатель, должен находиться сейчас на этой ужасной скрипучей кровати, а кто-то другой, хотя и очень на него, Ивана, похожий.

«Черт знает что со мной происходит в последнее время, — забеспокоился он, — какие-то провалы в памяти. Как это я очутился в чужой квартире в неглиже, да еще и в присутствии какого-то редактора. Хоть убей, не помню я этого Рудольфа, да и драматурга Пыльева знать не знаю... может, он сказал — Пырьев, да тот вроде не драматург... Журнал, рукопись? Чушь какая-то! Ничего ни в какой журнал я в последнее время не отдавал...»

— Простите, — сказал он вслух, — как, вы говорите, ваша фамилия?

— Раскольников, — любезно повторил гость.

— Странное совпадение, — пробормотал Сферага. — И вас не смущает сходство с... гм... с именем небезызвестного персонажа?

— Нисколько, — заверил его редактор, — напротив, оно мне чрезвычайно лестно. Хотя моей заслуги тут никакой. Папаша, знаете ли, были большим поклонником Федора Михайловича. Более того, имели честь быть лично знакомы. Семейное предание утверждает, что великий русский писатель просто позаимствовал родовое наше имя для героя «Преступления и наказания».

«Кто из нас двоих бредит? — недоумевал Иван Вольдемарович. — Папаша, Достоевский... в каком же, позвольте узнать, году вы родились, уважаемый редактор?»

Но озвучить свое недоумение Сферага не решился, вместо этого он прохрипел:

— Да, да, кажется, я начинаю что-то припоминать... ну, и каково ваше мнение? — он кивнул на рукопись, все еще лежащую у Раскольникова на коленях.

— Недурно, совсем недурно, но никуда не годится, — заявил странный редактор.

— Как же вас понимать, Рудольф Романович?

— Очень даже просто. Ваш роман в том виде, в каком он сейчас, нельзя публиковать.

— Гм... разумеется, он требует некоторой доработки, шлифовки отдельных эпизодов, — забормотал Сферага, оттягивая момент, когда придется сознаваться, что он ничего не помнит.

— Я рад, что вы меня понимаете, Иван Вольдемарович. — С этими словами Раскольников выпростал лицо из воротника и впервые за все время разговора открыто посмотрел в глаза своему собеседнику. Взгляд редактора показался Сфераге растерянным и словно бы удаленным от посюстороннего. — В наше время от литератора требуется гораздо больше осторожности и осмотрительности, нежели прежде. Особенно, если он желает сохранить свою независимость. Как это ни странно, Иван Вольдемарович, но следует признать, что чем свободнее писатель в наши дни выражает свои мысли, тем большие ограничения он вынужден на себя налагать.

Сфераге было худо, и совершенно не хотелось выслушивать откровения этого подозрительного Рудольфа.

— Я отметил в рукописи места, которые мне кажутся спорными, — продолжал тот, — даю вам неделю на доработку, а после приходите в редакцию. Кстати, в залог нашего сотрудничества разрешите сделать вам небольшой презент. — Он достал из кармана плоский сосудик с позолоченной крышечкой в виде головы пуделя, заигравший в тусклом освещении прозрачными твердыми гранями. — Это чернильница, Иван Вольдемарович, но необыкновенная. Во-первых, вырезана она из чистого алмаза, а во-вторых, в разные времена принадлежала весьма именитым литераторам!

Дальнейшее Раскольников поведал с задушевной интонацией профессионального эстрадного чтеца:

— Существует предание, что некогда чернильница принадлежала самому Александру Сергеевичу Пушкину. Помните эти строчки из «Онегина»: «и даль свободного романа я сквозь магический кристалл еще неясно различал»? Пушкинисты немало крови попортили друг другу, толкуя так и сяк это совершенно прямое указание гения. А прежде Пушкина чернильница сия будто бы была во владении Вильяма Шекспира. Не того, стратфордского, а настоящего Шекспира, лукавого аристократа, скрывшего от потомков свое подлинное лицо за маской бездарного комедианта и скопидома. Вы только подумайте, Иван Вольдемарович, — удивительный редактор все более воодушевлялся, — великий бард вытянул гусиным пером из этой самой чернильницы и «Гамлета», и «Бурю», и «Зимнюю сказку». Однако предание идет дальше. Можете ли вы поверить, что некогда она состояла в дорожном письменном приборе некоего итальянца по фамилии Алигьери? Правда, тогда она выглядела гораздо скромнее, как простая бронзовая коробочка с крышечкой. Попробуйте представить, как, примостившись где-нибудь с краю грубого дощатого стола в шумной придорожной таверне, божественный Дант выводит на пергаменте свои терцины, а? Извлекая их из этой же чернильницы! И уж совсем невероятным покажется вам предположение, что первым ее владельцем был легендарный мудрец и царь Соломон, сын Давида, и что ее среди прочих сокровищ в знак своей покорности преподнес ему могущественный повелитель джиннов и ифритов шах Джиннистана. Возможно, что благодаря этой