Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Я согрел ладонь у себя за пазухой, прежде чем класть её на живот, и повёл слева, издали, подбираясь. Слева мягко. Выше мягко. А в правой подвздошной, под самой ладонью, лежало плотное, горячее, с кулак, и никуда не подавалось, и при первом же нажиме Тарас выгнулся и застонал сквозь зубы. Я отнял руку резко, и он вскрикнул уже громче, чем от нажима.

Значит, брюшина уже в деле. Воспалена.

В моём веке это звалось аппендикулярным абсцессом, и любой фельдшер приёмного покоя узнавал его по трём словам про боль, что переползла из-под ложечки вниз и вправо. Виноват в нём червеобразный отросток слепой кишки, палец длиной, который тут не значит для лекарей ровно ничего и которому имя дадут ещё нескоро.

Отросток нагноился, лопнул, и нутро, спасая хозяина, обнесло гной валом из кишки и сальника. Мешок с гноем в правой подвздошной, и мешок этот держит человека ровно до тех пор, покуда держится сам.

Резать надо нынче. Не завтра.

И вот тут вся штука. Гной этот сидит в мешке, притянутом к самой стенке живота, и вскрывать его надо, идя сбоку и тупо, слоями, ножом только по коже, а дальше пальцем и зондом.

Вошёл верно, гной пойдёт наружу в таз, и Тарас будет жить.

Пошёл на палец в сторону, вскрыл свободное нутро, и гной разольётся по всему животу. Тогда его не спасут ни мои руки, ни весь мой век.

От разлитого по брюху гноя не спасает ничто. До плесневых порошков, которые с этим справятся, отсюда сто с лишним лет.

Работа шла бы на глубине узкой раны, наощупь, при свечах. И зависело в ней всё от того, чтобы крючья стояли неподвижно и рана оставалась открытой ровно столько, сколько надо мне.

Я оглядел свой флигель.

Никитин после ночи держался на одном упрямстве и вёл обе палаты. Плетнёв нужен был у листов, и к столу он не годился, я это знал, и он это знал. Фрол хорош у изголовья и никуда более. Робек уехал в правление отчитываться за обоз.

Оставался один человек во всей больнице. Тот, кто стоял у стола годами, кто понимает ход работы наперёд и подаёт раньше, чем попросят. И у кого от одной мысли об этом столе шесть лет холодеют руки.

Я послал за Штоссом.

Он пришёл из чистой палаты со своей тетрадью. Поглядел на Тараса, лежащего коленями к животу. На мою ладонь, ещё стоявшую на правой подвздошной. На раскрытый футляр, где серебром лежала новая сталь, которой не верил в этом городе никто, кроме меня.

И всё понял прежде, чем я раскрыл рот.

— Салтыков… — начал он, и руки его сами ушли за спину, по всегдашней привычке.

— Иван Георгиевич, — сказал я. — Мойтесь. Вы ассистируете.

Штосс мылся дольше всех, кого я знал.

Он тёр щётками ногтевые ложа, третий раз намыливал предплечья, и я его не торопил. Пусть. Эти лишние минуты нужны были не рукам.

— Скажите мне одну вещь, Салтыков. — Он говорил в таз, не оборачиваясь. — Только без ваших утешений, я их не переношу. Много лет назад я бросил стол. Все полагают, из-за пальцев. Пальцы, положим, тоже… — Он выполоскал щётку. — А бросил я после того, как у меня дрогнула рука на живом человеке. Один раз дрогнула, на вершок. Вершка достало. Так вот вопрос. Ежели она дрогнет нынче, что вы станете делать?

— Отправлю вас за Никитиным, а крючья до его прихода возьмёт Фрол, — ответил я. — Больной от этого не умрёт, работа станет вдвое дольше, только и всего. А теперь слушайте мой ответ до конца, Иван Георгиевич, потому что повторять его я не стану. Я беру вас не из жалости и не в награду. Во всей больнице один человек понимает ход полостной работы наперёд и подаёт прежде, чем попросят. Мне у стола нужны не пальцы ваши. Мне нужна ваша голова, а пальцы при ней приложением.

Штосс домыл руки. Стряхнул воду локтями вниз, как стряхивали её хирурги во всех веках моей памяти.

— Приложением… — повторил он. — Умеете вы, Салтыков, обругать человека так, что хочется служить.

Оставалось главное, и это я отложил напоследок, потому что сам к нему шёл дольше, чем к разрезу.

Резать живот под одним опием нельзя. Опий притупит, но не отнимет, и на первом же движении в глубине Тарас взовьётся так, что порвёт ремни или порвёт себе нутро. В моём веке это решалось в четыре минуты и одну маску. В этом веке этого не решал никто.

А у меня с осени стоял у Лемке эфир. Промытый, перегнанный дважды по моему наставлению, в тёмной склянке с притёртой пробкой. Я готовил его исподволь, читал по памяти всё, что помнил, и полагал, что до дела дойдёт года через два, когда выверю меру и соберу людей.

Мера была не выверена. Людей я собрал за час. И выбора у меня не осталось.

— Свечи вон, — распорядился я. — Все до одной, и лампаду тоже. Печь не топить до вечера. Работаем у окна, при дневном свете. В комнате с этой склянкой огня быть не должно ни искры, пары её вспыхивают от свечи через пол-аршина.

Фролу досталась тряпица, сложенная колпаком, и счёт вслух. Никитину челюсть больного и его дыхание. Себе я оставил склянку и капли. Эту ответственность я не отдал бы никому.

— Тарас. — Я наклонился к нему. — Сейчас ты станешь дышать через эту тряпицу. Дух от неё резкий, сладкий, с непривычки завертится голова. Ты не противься и дыши ровно, считай про себя хоть до ста. Заснёшь. А проснёшься, когда всё будет кончено.

— Как это… засну? — Он глядел на меня снизу, из-под жара, недоверчиво. — Под ножом-то?

— Под ножом.

— Чудно… — Он подумал. — А ежели не проснусь?

— Для того я и стою у твоей головы, чтобы проснулся. Дыши.

Я капал по капле, считая, и слушал дыхание, и держал пальцы на его жиле. В моём веке я видел эфирный сон только в старых учебниках как