Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– Хорошо ещё, что её надела, а не блузку, – заворчала подружка, то и дело срываясь в ясную улыбку. – После тебя вся шея в засосах! А если бы бабуськи увидели?

– Я больше не буду!

– Я тебе дам – не буду! – грозно нахмурилась Яся, встав передо мною, руки в боки. – Будешь!

– Буду, – явил я неизреченную кротость.

– Знаешь… – девушка глянула мельком вокруг и обняла меня за шею. – Вот, прошёл сентябрь… Это был лучший сентябрь в моей жизни! И уже проходит самый хороший октябрь… – Приняв мой поцелуй, она заговорила быстро и сбивчиво: – Ты не думай, я не считаю дни! Просто они такие… такие наполненные! И я с радостью, с удовольствием проживаю каждую минутку, даже если остаюсь одна, а когда мы вместе… Сразу столько счастья!

Я старательно улыбался, чувствуя тоскливые жимы в душе… В моей душонке. Настроение плавно опадало, как красный капилляр градусника, из жарко натопленной комнаты выставленного на мороз.

Мне было хорошо с Ясей. А когда мы, смеясь, раскладывали диван-кровать Софы, то и вовсе прекрасно. Но вот минули чудесные минуты страсти, схлынул упоенье – и я ещё чётче ощущаю тот холодный угол треугольника, куда сам же себя и загнал.

Хоть и не каждый день, но я встречал Тому – иногда на улице, чаще на станции метро. Девушка спешила в школу, но когда она видела меня, то бросалась навстречу, сияя – «Сразу столько счастья!»

И как быть? Дожидаться, пока улыбка не погаснет? А у кого? У Томы или у Яси? Они обе любят меня! А кого люблю я?

«Хороший вопрос! Правильный!» – как любит повторять наш декан. Найти бы ещё ответ…

Мы сели в метро на «Приморской» и на следующей станции я вышел – меня ждал семинар по теории кобордизмов[8]. Яся попрощалась нежным поцелуем, а я побрёл к эскалатору.

«Афанасьева меня бросила… Ну, ладно, ладно – сбежала! И Кузя уехала… А Софи вышла замуж. Всё! Горизонты чисты, не замутнённые ничьим коварством! Мы остались вдвоём – я и Мелкая… Ну, уже не очень-то и мелкая… Главное, что нас с нею двое! Было. Пока в мой ясный, понятный биполярный мир не вторглась Яся…» – Эти мысли тяжело ворочались в голове, словно условия задачи, не имеющей решения. – «Вторглась… Хм. Вообще-то, сие „вторжение“ длится с седьмого класса! Просто я изволил заметить Ясю по-настоящему лишь теперь. Парадокс! В отношении дальних я очень наблюдателен, а вот ближних не вижу в упор… А ведь Ясе всегда нравилось быть рядом, она с удовольствием оставалась со мной наедине, в отличие от Афанасьевой; кучей мелочей намекала, что я ей небезразличен – и всё без толку. Я как та обезьянка Мидзару – „ничего не вижу“. Так бы и держал ладоши на глазах, пока девушка сама не призналась в любви! Чурбан бесчувственный… Дурака кусок… Нет, ну почему – кусок? – робко возмутилось уязвлённое эго, но я тут же заклеймил его: – А потому что не тянешь на полного дурачину!»

Я вышел на Средний проспект и побрёл к Матмеху, воздыхая, а холодный ветер с моря кружил, нашёптывая, что мне должно быть стыдно за то, что сразу столько счастья в одни руки!

Ёжась, я накинул капюшон и свернул на 10-ю линию.

Тот же день, позже

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Семинар по алгебраической топологии вёл Востоков, молодой и симпатичный препод. Чувствовалось, что возраст и нерастраченные силы всё ещё довлеют над ним, мешая закоснеть в солидности. Сергей Владимирович демонстрировал это всякий раз, входя в аудиторию, ибо семинар начинался с прилёта старого потрёпанного чёрного портфеля, не державшего формы. Извиваясь и вращаясь, портфель плюхался на стол, а уже вслед за ним являл себя Востоков.

– Дюх! – громко шепнул Лёня Мальво, пасуя мне пухлую «Литературную газету». – Читал?

– А что там? – прошипел я, дотягиваясь до «Литературки».

– Вникай!

Востоков не обращал внимания на шорохи и шелесты. Стуча мелком по доске, он медленно, внятно объяснял, иногда срываясь в скороговорку:

– Два неориентированных замкнутых многообразия Vn и V’n «кобордантны» тогда и только тогда, когда у них совпадают числа Штифеля-Уитни и эйлерова характеристика…

Слушая вполуха, поглядывая на размашистые меловые загогулины, я разгладил ладонью порядком зачитанную газету. Статья занимала чуть более четверти полосы, а заголовок так и хлестал по глазам: «Против антикоммунизма».

Я похолодел, облизнув подсохшие губы. Взгляд мой трусливо заметался, отыскивая подпись… Нет, ошибки не было, как и совпадения. «А. Н. Яковлев, секретарь ЦК КПСС».

«Прораб перестройки» и куратор Горбачёва вернулся. На три года раньше, чем в известной мне реальности. И сделал свой ход, нанёс удар. Причём, в открытую, с залихватской наглостью. Шесть лет назад Яковлеву дали пинка, сослав в Канаду за неугодную статью с очень похожим названием, а он печатается снова, и в той же «Литературке»!

Успокоившись, я вчитался. К моему удивлению, Яковлев не переходил на личности – он клеймил новую Систему, которую реформисты выращивали внутри старой. Клеймил с позиции «настоящего коммуниста». Хотя чему тут удивляться? Нынче самая выгодная конъюнктура – это как раз стоять на страже «идеалов революции». А Яковлев умён, он способен думать глубоко, системно – и, кстати, Александр Николаевич долго, очень долго был правоверным «сусловцем», самым настоящим, чистопробным (при том, что Суслов и сам далеко не так прост, как окарикатуренное представление о нём).

Вовсе недаром многое из того, что Александр Николаевич написал после «победы демократии», я воспринимал критично; по моему пониманию, он задним числом пытался примазаться к победившим «ниспровергателям СССР»…

Но как же Яковлев пишет сейчас! Ярко, выпукло, по-ленински лубочно! Хоть сейчас выводи белым по красному кумачу – примитив, брошенный в массы и зовущий к действию. Всё на уровне «Хлеба и зрелищ!» или «Долой царя!»

Да и к чему усложнять? В толпе инстинкт выше всего, а из него выходит вера…

Я аккуратно сложил газету и сунул вместе с конспектом в сумку. Извините, товарищ Востоков, не до того…

Сергей Владимирович как раз растолковывал Коле Кузнецову конструкцию Понтрягина-Тома, широко водя руками. Препода обступили Миша Голов с «Бобом» Коточиговым – и я ушёл по-английски.

Стоило мне тихонько прикрыть дверь за собой, как на ум пришло известное на Матмехе сочинение Александра Яковлева – не того, другого! – преподававшего алгебру, и выразившего третий закон гомоморфизма в полустихе: