Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Усадили его недалеко от печурки, закутали в одеяло, и Алия понемногу, глоток за глотком, отпаивала его горячим морковным чаем. Сухая одежда нашлась в два счёта, только была она мальцу велика на несколько размеров, и рукава пришлось закатывать в четыре оборота, а на голову Коровин нахлобучил ему шапку, в которой Андрюшка утонул по самые брови, но, хотя она была очень тёплой, тут же ее снял и снова нацепил отцовский картуз. Потом его накормили кашей. Дрожь понемногу отпустила, голос окреп, и пацанёнок ожил.

Рассказывал он нам про свои злоключения. Как провалился под плиту. Как ковырял палкой кладку и думал, что за стеной скребется человек, а оттуда хлынули десятками крысы, и одна пробежала по нему, по самому лицу. Как брёл по чёрной воде среди мертвецов и как просил прощения у одного, на которого пришлось наступить, чтобы выбраться наверх.

В подвале стояла тишина. Бойцы, повидавшие многое, слушали двенадцатилетнего мальчонку и молчали.

— Ну и ночка тебе выпала, брат, — со вздохом сказал Коровин.

А потом Андрюшка еще раз пересказал то, что велел передать Рудольф, и старался вспомнить слово в слово.

Дядю Ваню, выходит, держат в цоколе под самым штабом. Бьют его крепко, а он молчит. Только майор со сломанным носом уже вызвал человека для допросов особого рода. Рудольф так и сказал: этот человек может разговорить кого угодно, и пользуется вовсе не хитростью и не уговорами.

— Он пытает люто, дядя Скрипач, — тихо договорил Андрюшка. — И ждут его скоро.

Леший выругался вполголоса. Пьетро, по глазам нашим сообразив, о чём речь, резко отвел взгляд к печке.

Андрюшку уложили на лучшие нары в гарнизоне, на те самые, Ванькины, и он уснул на полуслове, едва коснувшись головой соломенной подушки.

А я этой же ночью собрал свою группу из некоторых наших, заручившись разрешением Прохорова на вылазку.

Нас набралось шестеро в дальней тесной комнате, совещались при керосиновой лампе: Саян, Гришка, Алия, Пьетро, Леший и я. Каждого из них я позвал под его задачу, и лишних людей тут не было. Разложив на ящике карту, коротко рассказал, что придумал.

План был рискованный до грани безумия, и только эта дерзость и давала ему шанс.

— Ну, товарищи, — обвел я всех взглядом. — Вы можете отказаться, я пойму. Каждый решает сам, идти или нет. Приказа нет, только просьба.

Говорил я минут пять. Когда закончил, никто сразу не отозвался. Саян уминал табак в трубке, Гришка глядел в карту, Пьетро переспросил одну деталь, выслушал и медленно кивнул.

Первым заговорил Леший.

— Гладко базаришь, Скрипач, — хмыкнул он. — Только тут ведь как: либо пан, либо пропал. Либо все там сдохнем, либо дадим немцам просраться. — Он поднял руку, неторопливо и весомо, будто голосовал на сходке. — Я в деле. Морячок за нас остался, теперь наш черёд корешу помочь. Не скурвимся же.

— План худой. — Саян раскурил трубку, и по углу поплыл дым. — А другого нет. Пойду.

— Иван там остался, чтобы мы ушли, — проговорил Пьетро. — Теперь я обязан остаться за него, если придётся. Я, конечно, иду.

Алия спокойно смотрела мне в глаза.

— Стрелять я умею. Говори мою задачу, командир.

Я свернул карту и поглядел на часы. Было без малого три пополуночи, до рассвета оставалось несколько часов.

— Собирайтесь, — сказал я. — Выходим через двадцать минут.

* * *

— Что говорит пленный? — спросил Лангенау.

— Молчит, герр оберст.

— Молчит. — Полковник поднял глаза от бумаг. — Вы не можете разговорить задержанного, Шмидт?

Майор стоял посреди кабинета навытяжку. Сесть ему полковник не предложил, как не предлагал почти никому в последние недели. Лангенау злился на всех подряд, и доставалось первым делом его подчинённым.

— Я солдат, герр оберст, — сказал Шмидт. — Я могу бить его руками и ногами, и я бил. Но я не палач, который умеет изощренно истязать. Для того, о чём вы говорите, нужен человек другого профиля.

— Ну так бейте руками и ногами.

— Не помогает. Молчит. — Майор чуть заметно повёл плечами.

— Я уверен, что это лазутчик из «Дома на костях». И мы должны знать, как они проходят к нам в тыл. — Лангенау отбросил карандаш. — А мы не знаем.

— Скоро будем знать. — Шмидт выдержал паузу, собираясь сообщить начальнику то, что хотя бы сколько-нибудь его смягчит. — Сегодня прибывает человек, который его разговорит. Ганс Мюллер, из тайной полевой полиции.

— Мюллер? — Полковник поднял бровь.

— Тот, которого прозвали Мясником из Гамбурга. В 41-м он работал в Харькове, герр оберст, сейчас прибыл в Сталинград. Наверняка вы о нем слышали…

Лангенау помолчал и впервые за весь день перестал хмуриться. Он откинулся в кресле и поглядел на замершего майора уже почти дружелюбно.

— Превосходно. И что вы стоите, как истукан? Садитесь же, наконец. Не нервируйте меня своей выправкой.

— Слушаюсь, герр оберст.

Шмидт сел и позволил себе едва заметную улыбку. Вот, значит, как это делается. Стоило принести хорошую новость, и начальника как подменили.

— Только одна просьба, майор. — Лангенау снова стал деловит. — Проследите, чтобы этот ваш Мясник не переусердствовал в самом начале. Пленный не должен умереть сразу. Пусть сначала всё расскажет, а уж потом делайте с ним что хотите.

— Говорят, он большой специалист, — сказал Шмидт. — Его подопечные живут ровно столько, сколько он им отпустит. Он умеет работать с болью так, что человек мучается долго, а жизненно важного в нём ничего не задето. Его подопечные теряют сознание, приходят в себя и снова теряют, и так часами. Днями, если нужно. А умирают потом все, потому что… — Майор помедлил. — Потому что Ганс Мюллер, господин оберст, болен.

— Болен? Чем же?

— Одержимостью. Он одержим желанием причинять боль. Так, во всяком случае, о нём говорят.

— Это не болезнь, дорогой Эрих. Здесь, на войне с русскими, это ценное качество. Вы же знаете его послужной список. Допросы с его участием дают результат. И к тому же он говорит по-русски, а значит, нам не понадобится никакой переводчик.

— Да, он владеет несколькими языками. В этом еще одна его уникальность, — подтвердил Шмидт.

— Превосходно, — повторил Лангенау и потёр ладони. —