Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Но решать такие вопросы сам я не имел права. Это уровень комбата.

Я поднялся, закинув автомат на плечо. Войцех сжался, ожидая приговора.

— Жить хочешь, Шиманский? — по-русски, медленно спросил я.

Он вряд ли понял сами слова, но безошибочно уловил тон. И снова отчаянно закивал.

— Игнат, вяжи ему руки, — скомандовал я. — Только не сильно жестко, чтобы идти мог. Забираем его с собой.

— Стёп, ты чего удумал? — нахмурился Игнат, подозрительно косясь на поляка. — В расход пустить его, и дело с концом. На кой ляд нам этот языкатый?

— Этот «языкатый» может нам полсотни стволов с боекомплектом в отряд привести, — мрачно ответил я. — Немцы фронт затыкают, тылы оголили, всякую шваль в гарнизоны посадили. У них там разброд и шатания. Ведем его к Белому. Пусть командир сам слушает и решает, что с этой польской пионерией делать.

Игнат недовольно хмыкнул, но спорить не посмел. Вытащил из своей торбы кусок пеньковой веревки, рывком поднял Войцеха на ноги и споро скрутил ему запястья за спиной. Парнишка не сопротивлялся, только затравленно озирался, явно не веря своему счастью, что он остался жив.

— Топай, мразь, — Игнат грубо ткнул поляка в спину стволом винтовки. — Только дернись мне или в сторону сунься — пришибу на месте, как собаку. Усёк?

Войцех, видимо, угадав смысл сказанного, закивал так рьяно, что едва не свернул шею.

В этот момент к нам неслышно подошел Мартын. Хмуро оглядел связанного пленника и перевел вопросительный взгляд на меня.

— Вот, языка взяли, — коротко ввел я его в курс дела. — Из гарнизона Бобруйска. Заливает, что у них там половина батальона таких же поляков, которые швабов ненавидят и в лес уйти готовы. Берем получается с собой, явно пригодится.

Мартын задумчиво кивнул, еще раз смерив сжавшегося Войцеха тяжелым взглядом.

Я оглянул наш временный привал. Да, поспать толком не получилось — так, передохнули пару часов, да и будет. Надо было двигаться дальше, но сначала хоть червяка заморить. На пустой желудок по лесам много не нашагаешь.

Народ уже зашевелился. Одна из бабок-беженок, крестясь, сунула мне в руку пару каменных сухарей и небольшой шматок пожелтевшего сала. Наши парни из отряда поделились вяленым мясом — жестким, как сапожная подошва, но сытным. Детворе, что жалась к матерям, раздали остатки вареной картошки, которая была у одного из дедов.

Пленного посадили поодаль. Войцех сидел со связанными руками и тоскливо, по-собачьи, провожал глазами каждый кусок, который мы отправляли в рот.

— Игнат, — позвал я. — Назначаешься к поляку персональным конвоиром. Головой за него отвечаешь. И это… дай ему пожрать чего-нибудь. Хоть сухарь выдели. Нам его еще тащить хрен знает сколько, а если от голода по дороге ноги протянет или идти не сможет — сам его на горбу попрешь.

Игнат аж поперхнулся. Лицо у него вытянулось, а потом он так скривил свою физиономию, будто разом целый лимон сжевал.

— Чего-о⁈ — возмутился он вполголоса. — Вражину эту нашими харчами переводить⁈ Стёп, ты в своем уме? Да я его лучше прикладом приголублю! Пусть кору жрет или шишки, гнида фашистская!

— Выполнять, Игнат. Это приказ, — жестко отрезал я, глядя ему в глаза. — Мне он живым и на своих двоих нужен.

Игнат зло сплюнул под ноги, но перечить не посмел. Подошел к поляку, с тихой руганью перевязал ему руки спереди и грубо сунул в стянутые ладони обломок сухаря и кусок вареной картофелины.

— Жри, падаль, — процедил Игнат сквозь зубы. — И не дай бог подавишься.

Народ торопливо дожевывал свой скудный паек. Я же, опираясь на костыль, я захромал к волокушам, на которых лежал Кастусь. Нина сидела рядом на корточках, осторожно поя его водой из фляжки и скармливая размоченный в ней сухарь. Лицо у парня пусть и было болезненным, зато взгляд оставался ясным.

— Как самочувствие, братец? — негромко спросил я.

Кастусь слабо, но искренне улыбнулся потрескавшимися губами:

— Ну, раз выжил и с тобой еще разговариваю, командир, значит, не так уж и плохо. Жить буду.

Я ободряюще похлопал его по плечу. Пора было поднимать людей. Рассиживаться нельзя. Я перехватил костыль, выпрямился и закинул автомат на плечо.

— Выдвигаемся! — громко скомандовал я. — Идти надо быстро. До нового места еще топать и топать. Там у нас пока пусто, считай, голый лес. Нам там лагерь с нуля обустраивать, чтобы бабам и ребятишкам было где укрыться до холодов.

«Дел невпроворот, — мрачно подумал я про себя, — а тут еще этот поляк со своими новостями…»

Через час лес поредел, стволы деревьев стали чахлыми, кривыми, покрытыми седыми космами лишайника. Под сапогами противно зачавкало. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалось болото. Ржавая вода, обманчиво ровные проплешины яркого, сочного зеленого мха — верная смерть для незнающего. Под этим изумрудным ковром не было земли, там скрывалась бездонная торфяная жижа, «окно». Стоило только по ошибке наступить на такую зелень, и трясина мгновенно, даже без звука заглатывала человека с головой. Между этими смертельными ловушками виднелись лишь редкие островки надежных кочек да торчащие коряги, похожие на кости великанов.

Переход предстоял адский. С нами дети, старики и раненый на волокушах.

— Слушай мою команду! — вполголоса, жестко сказал я, оборачиваясь к колонне. — Вырубить всем шесты! Идти строго след в след. Место здесь такое, что оступишься — и уйдешь в трясину с головой, даже охнуть не успеешь. Матерей с малыми детьми — связать веревками за пояса. Волокуши с Кастусем потащат Мартын и Трофим, аккуратно, переносите вес на корни.

Мне самому пришлось хитрить. Обычный костыль ушел бы в топь, как иголка в масло. Поэтому я примотал к нижнему концу своего костыля крест-накрест две толстые ветки и кусок сосновой коры, создав широкую опору, наподобие снегоступа. Идти с такой конструкцией будет тяжело, стоило попробовать, как ногу задергало болью при каждом шаге, но зато я не проваливался.

Мы ступили в хлябь. Воздух здесь был тяжелым, пахло сероводородом и гнилью. Двигались медленно, выверяя каждый шаг. Я шел первым, прощупывая шестом дно перед собой и выбирая путь по плотным кочкам и скрытым под водой корням. За мной, стараясь попадать точно в мои следы, тянулись остальные.

Тяжелее всего приходилось парням с волокушами. Жерди то и дело застревали, им приходилось балансировать на скользких кочках, утопая по колено в ржавой жиже, чтобы не перевернуть Кастуся в воду. Старики тяжело дышали, дети испуганно жались к