Лекарь из ниоткуда - Илья Городчиков

— За ними присмотрят. Доедай и возвращайся к больным. Кабацких раненых сегодня не будет.

Он приказал хозяину записать разбитую посуду на зачинщиков и вышел. Охрана последовала за ним. Разговоры вернулись, теперь тихие и осторожные.

Спор никуда не исчез. Петербург требовал службы и послушания, казаки держались за землю, круг и старые права. Одни видели в империи опору, другие чувствовали, как их вольности постепенно сужаются.

Но и осуждать я их не спешил. У начальства, как гражданского, так и военного, всегда есть неприятная черта — они не понимают реальной ценности своих приказов на местах. Оно всегда было уверено, что лучше любых других понимает жизнь людей на месте. Но и войско, где каждый выбирает наиболее удобный ему приказ, не способно действовать эффективно.

Я допил воду и вышел в темноту, понимая, что сейчас я не способен изменить войско. Сейчас я могу лишь лечить и делать это отлично.

Меня разбудило ржание под самым окном. Я открыл глаза, прислушался и решил, что после вчерашнего дня мозг требует продолжения кошмара. Собственный дом у меня появился недавно, конюшни во дворе пока не было. Соседские лошади по утрам тоже не стучали копытом в мою калитку, но даже так ржание повторилось с такой громкостью, будто конь был прямо под ухом.

Ржание повторилось, и сон окончательно ушёл. Кто-то уже стоял у калитки. Следом раздался голос Андрея Коршунова:

— Борис Петрович, хватит спать! Выходи хозяина принимать.

Я натянул штаны, накинул рубаху и вышел во двор. Возле крыльца стоял гнедой конь с чёрной гривой, уже осёдланный и взнузданный. На седле висели перемётные сумки, свёрнутая попона и две кобуры. Андрей держал повод и улыбался так широко, что вчерашняя тревога в его взгляде выглядела давним воспоминанием.

— Как Наталья Андреевна? — спросил я. — У Егора дыхание ровное?

— Оба спят. Наташа ночью пила, говорила ясно, жара нет. Егор поел и так орал, что весь дом поднял.

— Это хорошие новости. Я приду после обхода и сам их проверю.

Коршунов передал мне повод. Конь повернул голову, обнюхал плечо и спокойно переступил передними ногами. Я провёл ладонью по шее, осмотрел глаза, зубы и ноги. Животное было молодым, ухоженным и для донской породы довольно крупным.

— Зовут Караем, пять лет. Норов спокойный, выносливый, воды много не требует. В походе шестьдесят вёрст проходил и на следующий день снова под седло вставал.

— Андрей Петрович, я рад, что у тебя родился сын, однако конь со всей сбруей стоит огромных денег. За лечение я бы взял куда меньше.

— За сына отдельно, за Наташу отдельно. Дешевле всё равно выходит.

Он сказал это весело, хотя спорить явно не собирался.

— Мне пока его и держать негде.

— Карай останется в моей конюшне. Корм, уход и подкова с меня, приводить станут по первому твоему слову. Сейчас я хотел, чтобы ты его увидел.

Андрей раскрыл левую кобуру и вытащил длинный кавалерийский пистоль. Тульский замок выглядел почти новым, ореховая рукоять удобно легла в ладонь, ствол был чистым. В правой кобуре лежала пороховница, пули и запасные кремни.

— Это тоже бери. Лекаря теперь из города часто дёргать станут, а степь спокойной только издали выглядит.

— Коня мне мало, решил ещё и вооружить? Так я скоро стану дороже некоторых казаков.

— Казак без коня и оружия тоже недорого стоит. Ты у нас пока непонятно кто, поэтому снаряжайся.

Я проверил полку, курок и крышку. С кремнёвыми пистолетами приходилось разбираться уже здесь, хотя с огнестрельным оружием я дружил куда лучше, чем с саблей.

— Пистоль приму при одном условии. Когда Наталья встанет и Егор окрепнет, ты позволишь назвать цену за лечение. Иначе получается, что я ограбил счастливого отца.

— Называй хоть сейчас, всё равно не возьму обратно ни коня, ни пистоль. Твой долг Максиму Фёдоровичу я тоже закрыл.

Эта новость заставила меня оторваться от оружия. Подобной щедрости я уже совсем не ожидал.

— Пять рублей?

— Пять рублей. Утром занёс, он ругался, затем взял. Сказал передать, что теперь ты должен Коршуновым столько, сколько сам решишь.

— В вашем городе человеку вообще дают самостоятельно распоряжаться долгами?

— Дают. Просто медленно, поэтому мы помогаем.

Я рассмеялся и всё же протянул ему руку. Андрей сжал её, второй ладонью хлопнул меня по плечу.

— Спасибо. За всем присмотрю и постараюсь не угробить ваш подарок на первой же канаве.

— Ты верхом ездить умеешь?

— Несколько раз катался в Сочи. Даже получалось держаться сверху и двигаться в нужную сторону.

Улыбка Коршунова заметно поблекла. Он окинул взглядом мой костюм, сапоги и слишком уверенную позу возле седла.

— Не знаю, где этот твой Соч, но навыка в тебе мало будет. Попрошу вечером Фёдора проверить твою посадку.

— Фёдор уже проверяет саблю, ноги и способность терпеть удары. Если добавится конь, мне понадобится второй лекарь.

Андрей оставил Карая во дворе, чтобы я привык к нему до обхода, и ушёл домой. Я накормил коня куском хлеба, позволил обнюхать руки и осторожно сел в седло. Карай покосился на меня, дождался команды и послушно прошёл вдоль забора.

Тело вспомнило сочинские прогулки быстрее головы. Я держал спину, перестал тянуть повод и несколько раз развернул коня в тесном дворе. До казака мне оставались годы, зато свалиться на ровном месте я уже не боялся.

Старых пациентов я начал проверять сразу после завтрака. Гаврила ходил увереннее, рана оставалась чистой. Данила встретил меня возле двери на новом костыле и честно признался, что ночью сделал шесть шагов вместо разрешённых трёх.

— Ещё одна такая победа, и я привяжу тебя к лавке, — предупредил я. — Кость твоей удали не понимает. Ей нужны покой и время.

— Я всего до порога дошёл. Нога почти не болит, значит, всё хорошо.

— Когда начнёт болеть, исправлять будет поздно. Сегодня ходишь только со мной и ставишь ногу так, как покажу.

Пальцы оставались тёплыми, отёк не увеличился, гипс держал форму. Я разрешил ему короткую прогулку по комнате, поправил высоту костыля и услышал первые разговоры о столичном проверяющем. Мать Данилы утверждала, что в Черкасск едет полковник с полусотней солдат. Сам Данила слышал про генерала, который собирается пересчитать всех казаков и отнять лишних коней.

У следующего пациента генерал уменьшился до майора, зато обзавёлся двумя писарями, личным доктором и