Вениамин Гиршгорн - БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН

Сидевший напротив Александр вяло жевал салат и чертил вилкой узоры.

Когда окончили обедать, Аракчеев шумно встал, вытирая тонкие губы салфеткой, рыгнув в рукав; Александр слегка поморщился.

– Имею я к вам, батюшка, ваше величество, личное касательство, – начал Аракчеев.

– Что такое?

– Худые дела замышляются; мне, конечно, совестно отнести их к доброте вашей, но уж раз настряпали, батюшка, надо валить все!

– Больно ты заковыристо говорить, Алексей Андреевич, начал… То так… в рукав рыгаешь, то как Карамзин…

– Виноват! Не кривлю я! И вам, батюшка, крепче да нерушимее самому бывать следовало!

– Ты что, учить меня собрался?! А? Я спрашиваю, что у тебя там!

– Воля ваша гневаться, а я говорю, эту подколодную гадюку Сперанс…

– Молчать! – Александр топнул ногой.

– Не могу! Не могу молчать, когда моего благодетеля коварно, из-за угла, извести хотят! Я в ваши дела не вмешиваюсь, ваша воля была Сперанского вернуть, я первый ему руку подал… Но сейчас нет мне врага большего!..

– Это я давно знаю, что тебе нет большего врага; при чем тут ненависть твоя?… Из-за угла, говоришь?

– Из-за угла! Дьявольские покусители! Или извольте, батюшка, злодеев мне головой выдать, или вот вам шпага моя – увольняйте меня вчистую, уеду я в Грузино оплакивать!..

Аракчеев упал на колени и захмыкал носом. Александр побледнел, побежал к нему и стал трясти за плечо.

– Ну, полно тебе, Андреич! Не отпущу я тебя… Но и даром поклепа возвести не дам!

– Даром! Даром! – протирая сухие глаза жилистым кулаком, плакался Аракчеев. – Я ведь не негодяй какой там, не канцелярская затычка, зря ябедничать не стану!

– A y тебя… есть… что-нибудь? – с затаенным страхом спросил Александр. – Доказательства на… покусительство?…

– А как же! – Аракчеев поднялся с ковра и сунул руку в задний карман мундира. Вытащил носовой платок. Александр насторожился, но Аракчеев только вытер нос и опять заложил руку за спину, пряча платок.

Император сглотнул слюну.

– Ну, покажешь ты мне что-нибудь?!

– А вот! – Рука, прятавшая платок, возвратилась с небольшой сложенной бумагой. – Желаете прочесть?…

Александр быстро протянул руку, но сейчас же резко отдернул.

«Из-за угла!» – подумал он.

– Нет, нет, читай уж ты. Громче читай!..

Аракчеев исподлобья взглянул на государя, крутнул шеей и отрывисто кашлянул.

– «Проект правил общества „Друзья природы"», – прочел он и выдержал паузу. – «Пункт первый: не надейся ни на кого, кроме твоих друзей и своего оружия. Друзья тебе помогут, оружие тебя защитит. Пункт второй: не желай иметь раба, когда сам рабом быть не хочешь. Пункт…»

И все время, пока Аракчеев читал, Александр прислушивался: когда же слова – «из-за угла»? Нет, пока что довольно мирные пункты идут… и вдруг…

– …«перед силой твоей гордость тирании падет на колена и во прах. Пункт…»

– Постой! Прочти снова… Про тирана!

Аракчеев громко и с удовольствием прочел.

– Это кто же тираны-то? Неужели я, Андреич?

– Стало быть, в безумном ослеплении заговорщики так полагают!

– Вот… изверги! Кто ж сочинитель бумаги этой?

– Сперанский, Михайло Михайлович!.. – медленно и уверенно нанес желанный удар Аракчеев.

– Дай сюда!.. После расследуешь… Один ты у меня, яко скала в море. Ой! Больно!

Александр схватился за грудь и мешковато осел на ковер.

Аракчеев осторожно высвободил бумагу из сведенных судорогой пальцев, сощурил глаза, как бы соображая что-то, усмехнулся и, подойдя к двери, зычно крикнул в коридор.

– Эй, кто там! Тащите воды!.. Медика сюда! Государю трудно после обеда стало!..

Роман и Пушкин тихо идут по бульвару Невского проспекта.

– Да, ложа упразднена, как и все другие ложи, Кочубей и нашу прихлопнул… Ведь у нас сейчас не глупое таинственное масонство, а Союз друзей природы!,. Тайная революционная организация!.. К тому же мы собираемся в совершенном секрете…

– Все равно, мне неудобно оказаться замешанным. Я французский посол и…

– Ты боишься, Роман, идти на заседание ложи?

Владычин остановился.

– Если ты говоришь о страхе, Александр, то нет. Мною руководит исключительно благоразумие. Сегодня я не иду далее с тобой.

Пушкин пожимает плечами.

– Жаль… Когда же ты познакомишься с Трубецким, Муравьевыми…

– …Пестелем и так далее… Ах, Саша, да ведь я их всех отлично знаю!.. Да, да!.. Лучше, чем их начальство, в тысячу раз лучше, чем министр полиции императора Александра. Сегодня ты пойдешь один и скажешь, что я приду через несколько дней… Ну, иди… Ты недоволен?… Чудак! Я старше тебя, я отвечаю за все и не хочу, чтоб глупая неосторожность могла погубить общее дело… Прощай!..

– Прощай!..

Сонный ванька не сразу понимает, чего от него хотят, но наконец приходит в себя и помогает барину влезть в нескладные санки, вот он зачмокал, задергал вожжами, и перед Романом заколыхалась безразличная спина с болтающимся жестяным номером.

Пушкин постоял немного в раздумье, потом тоже нанял извозчика и велел ехать по Садовой. Не доезжая Гороховой, расплатился и пошел дальше пешком.

Железные ворота быстро открылись на его стук. Пушкин нырнул в узкую калитку. Тогда из-за угла высунулась чья-то голова, пытливым лисьим взором окинула улицу и опять спряталась.

«Дорогой Людвиг!

Вот уже скоро три месяца, как я живу в Петербурге. Ты, конечно, помнишь мое отчаяние в день отъезда. Если бы не жена, я был готов бросить все и бежать куда угодно, опять начать скитаться, подобно Мольеру, с бродячими актерами по грязным городкам, голодать, терпеть всевозможные лишения, но сохранить личную свободу. Это было желание души, но Михалина устала, и мысль о том, что мое бегство причинит ей горе, заставила меня покориться и сесть в дорожную карету.

В дороге, на первой же остановке, я познакомился с князем Ватерлооским, и тут произошло чудо: этот государственный деятель, тонкий политик, то есть человек, принадлежащий к группе людей, которых я больше всего ненавижу, буквально очаровал меня; тебе, Людвиг, хорошо известно, как трудно очаровать меня…

…Варшава мало изменилась за восемь лет. И когда мы въехали в город, меня захлестнули сладкие воспоминания канувшей в вечность молодости. Весь остальной путь до Петербурга меня терзали приступы зловещей меланхолии, и не было возможности спастись от ее страшного голоса, так как далеко позади остался погребок Вегенера и спасительные беседы «Серапионовых братьев».

И только Петербург, новые люди, новая жизнь, дворцовые приемы, процедура деловых заседаний вырвали меня из тягостного плена.

Я живу в роскошном дворце какого-то русского вельможи вместе с князем. Большую часть дня провожу в его обществе и чувствую, как все сильнее и сильнее привязываюсь к нему… Я вижу, ты смеешься и считаешь меня погибшим человеком. Ах, Людвиг, в жизни случаются невероятные вещи, которые подчас сложнее любой фантазии…»