Служба продолжается - Вильгельм

— Вы сейчас сообщаете, что носите три взрывных устройства с задержкой в четыре секунды?

— Две осколочные. Третья даёт дым, не взрыв. И да, сообщаю именно это.

Мичман сжал губы. Он явно предпочёл бы иметь дело с сумасшедшим без снаряжения.

— Седых?

Квартирмейстер рассматривал автомат, не касаясь органов управления.

— Врать ему смысла нет, ваше благородие. Кольцо видно. Пусть кладёт сам. Ладонью к нам, по одной.

Обращение подтвердило класс офицера. «Ваше благородие» — не театральная реплика, а обычная форма, произнесённая без почтительности напоказ.

— Делайте, — разрешил мичман. — Одно неверное движение — стрелять будем без предупреждения.

— Принял.

Андрей медленно расстегнул первый подсумок. Показал гранату на раскрытой ладони, двумя пальцами положил на песок. Затем вторую. Дымовую. Нож. Пистолет извлёк последним, удерживая за затвор, рукоятью от себя. Отсоединил магазин, передёрнул затвор, показал пустой патронник и положил всё отдельно.

Седых следил внимательно. Когда Андрей закончил, квартирмейстер попросил:

— Теперь вокруг себя повернитесь.

Андрей повернулся.

— Шаг вперёд. Руки за голову.

Двое матросов подошли сзади. Обыск проводили тщательно, но без ударов и дешёвого унижения. Нашли запасные магазины, фонари, аптечку, радио, телефон, документы, сигареты. Каждый предмет складывали на расстеленный брезент.

— Ещё четыре магазина, — доложил матрос. — Один пустой, в нём стреляные гильзы.

— Три полных винтовочных, — поправил Андрей. — Один пистолетный примкнутый, два запасных. Пустой магазин от автомата отдельно. Одиннадцать гильз.

— Почему одиннадцать?

— Двенадцатую не нашёл.

Мичман посмотрел на него, потом в сторону далёкой туши.

— Вы убили нырца?

— Если так называется серое животное с четырьмя глазами — да.

Моряки переглянулись.

— Один? — спросил тот, чья ладонь светилась.

— Молодой был, — ответил Андрей. — Иначе, возможно, разговаривали бы без меня.

— Молчать, Ладожин, — сказал мичман. — Квартирмейстер, что с бумагами?

Седых развернул удостоверение. Фотографию узнал, текст — нет. Пластиковая карточка гнулась, но не ломалась. Он провёл по ней ногтем.

— Печати нет. Бумаги нет. Портрет будто живой снят.

— Это фотография.

— Фотографии на стекле либо на карточке, — возразил мичман. — Здесь что?

— Пластик.

— Название материала?

— Общее название.

— Из чего он?

Андрей на секунду задумался.

— Если коротко — из продуктов переработки нефти.

Седых понюхал карточку.

— Нефтью не пахнет.

— Потому что переработали хорошо.

Один из матросов тихо фыркнул. Мичман бросил на него взгляд, и смех исчез.

— Год рождения указан тысяча девятьсот семьдесят восьмой, — прочёл он, медленно разбирая современные сокращения. — Срок… две тысячи двадцать седьмой. Это что, шифр?

— Нет.

— Тогда вы утверждаете, что родились через восемьдесят восемь лет?

Вопрос прозвучал спокойно. Вокруг него всё встало на место.

Не двадцать первый век. Не реконструкция. Не забытый объект.

Андрей посмотрел на лицо мичмана. Тот ждал ответа, не понимая, что уже ответил сам.

— Какой сейчас год? — спросил Андрей.

— Вопросы задаю я.

— Тогда считайте это уточнением к моим показаниям.

— Вашим показаниям ещё не начато надлежащее производство.

— Год какой?

Седых тихо произнёс:

— Ваше благородие, он либо помешанный, либо вправду не знает.

Мичман не ответил. Убрал удостоверение в кожаную сумку, отдал короткую команду. Двое матросов собрали брезент за углы. Оружие завернули отдельно, гранаты разместили в небольшом деревянном ящике и проложили между ними шерстяные рукавицы.

Осторожность у людей была не показная.

— Руки протяните, — сказал Седых.

— Наручники?

— Связь мягкая. Не дёргайтесь.

Квартирмейстер вынул из-за пояса короткий ремень с двумя петлями. Между петлями проходила медная цепочка. Андрей протянул руки. Седых затянул ремни так, чтобы оставался палец, проверил кровообращение. Потом коснулся медной цепочки маленькой пластиной на своём поясе.

Металл стал тёплым.

По коже прошла слабая вибрация. Не ток. Скорее ощущение, что пальцы на мгновение сделались тяжелее.

— Что это?

— Сдерживающая связка, — ответил мичман. — Против внезапного плетения.

— Против чего?

— Не притворяйтесь.

— Я не притворяюсь.

Моряк Ладожин опять посмотрел на Андрея с интересом. Свет на его ладони угас, но тонкая зелёная нить ещё бежала под кожей до локтя.

— Он пустой, ваше благородие, — сказал матрос. — Совсем. Я бы почуял плетение.

— Вы не лекарь и не дознаватель, Ладожин.

— Так точно.

Андрей поднял связанные руки.

— Эта штука должна мешать делать то, что он сейчас делал рукой?

— В общих чертах.

— Не мешает.

Мичман насторожился.

— Откуда знаете?

— Потому что я вообще не умею делать то, что он делал.

Ладожин перекрестился уже открыто.

— Господин мичман, может, он от безмолвников?

— Безмолвники не носят сорок зарядов в карманах и не называют себя будущими офицерами.

— Я не офицер, — сказал Андрей.

Все снова посмотрели на него.

— Мичман — офицерский чин, — произнёс молодой офицер.

— У вас. В моём флоте старший мичман — старший состав, но не офицер. Прапорщицкая категория, если объяснять через сухопутные звания.

— Мичман, который не офицер, — повторил Седых. — Россия, которая не Империя. Флот, которого нет. Удобно устроено.

— Мне сейчас не особенно удобно.

— А кому вы подчинялись? — спросил Ростовцев. — Адмиралу? Капитану первого ранга?

— По последней должности — командиру соединения через командование корпуса. Во флоте служил под капитанами первого и второго ранга, потом под контр-адмиралом. Эти чины у нас сохранились. Мичман изменился.

— Чин не меняется по желанию, — сказал Ростовцев.

— По желанию государства меняется всё, даже название государства.

— Опасные речи.

— Для меня это учебник истории. Для вас, понимаю, ещё нет.

Седых кашлянул, пряча выражение лица. Мичман посмотрел на Андрея с холодной внимательностью.

— До допроса о вашей истории не говорить. Ни с матросами, ни с рабочими, ни с кем в лазарете без разрешения.

— Принял.

— И не называйте себя мичманом перед офицерами так, будто имеете права чина.

— Я называю своё звание, а не ваши права. Но спорить не буду.

Ростовцев коротко кивнул. Граница была проведена и понята обеими сторонами.

Андрей теперь внимательнее рассмотрел одежду патрульных. Тёмные флотские шинели, бескозырки без современных надписей, широкие ремни, кожаные патронные сумки. На Седых — знаки квартирмейстера, на старшем у ворот позже окажутся нашивки боцманмата. Никаких погон современного старшинского состава, никаких сержантских полос. Перед ним была не стилизация под Империю, а служба, которая ещё не придумала привычные Андрею названия.

И всё же лица оставались знакомыми. Молодой Козырев старался выглядеть старше, Ладожин любопытствовал вопреки приказу, Седых замечал плохо подогнанный ремень. Век менял слова на погонах, но не людей внутри формы. Эта мысль немного облегчила следующий шаг.

Андрей запомнил это ощущение. Возможно, именно оно не дало ему смотреть на патруль как на музейные фигуры. Перед ним служили живые русские моряки, и любой неверный жест мог оставить чью-то мать без сына.

Такой цены за собственную растерянность Андрей платить не собирался.

Он