Дворкин А.Л. - Очерки по истории Вселенской Православной Церкви
Но у императора не было апостольского преемства, как у епископата или священства. На самом деле он и патриарх взаимно зависели друг от друга. Император назначал патриарха, и даже в самой формуле этого назначения содержалось признание роли императора как орудия Бога. "Я признаю две власти в этой жизни: священство и царство; Создатель мира вручил первой заботу о душах и последней – заботу о телах; если ни одна из них не ущемлена, мир находится в безопасности", – говорил один из могущественнейших византийских императоров Иоанн Цимисхий, но тут же добавлял: "Поскольку патриарший престол оказался вакантным, я помещаю на него человека, в достоинствах которого я убежден". Синоду оставалось лишь утвердить выбор императора.
Но императора короновал патриарх, и в поздней Византии преобладало мнение, что именно сам акт коронации возводил его в императорское достоинство. Патриарх принимал его исповедание веры и мог отказаться короновать его, если он не соглашался изменить свою веру или исправить свою нравственность. В качестве крайней меры патриарх мог отлучить императора от причастия.
Коронование императора патриархом приобрело еще большее значение после падения Константинополя в 1204 г. Феодор Ласкарис был не только венчан на царство в Никее, но и миропомазан, что никогда до этого не делалось при поставлении нового императора. Выше уже отмечалось, что, вероятнее всего, тут сыграло роль влияние западного обряда коронования, уже с давних времен включавшего в себя миропомазание. Латинский император Константинополя был, разумеется, коронован по этому обряду, и, конечно, никейский император никак не хотел быть обойденным.
Богословски миропомазание значило личное освящение и посвящение личности императора Церковью, т.е. привносило аспект, не разработанный до этого в Византии. Миропомазание, обычно используемое лишь однажды при крещении, теперь употреблялось во второй раз при короновании императора. При ослаблении политической власти и престижа императоров усиливается акцент на их религиозной и мистической роли, и, следовательно, они начинали зависеть гораздо больше от Церкви – проводника мистической власти…
Император, со своей стороны, мог добиться смещения патриарха. Это можно было сделать, либо заставив патриарха отречься по собственной воле, либо низложив его голосованием Священного синода, под предлогом, что он был либо неканонично избран, либо неканонично действовал. И то и другое удавалось, если патриарх не пользовался популярностью в церковных кругах. Но низложение патриарха являлось палкой о двух концах. Часто оно вызывало церковный раскол, который лишь усугублял проблемы императора.
Разделительная черта между гражданским и церковным законодательством была также весьма нечеткой. Хотя на императора распространялись все законы Империи, он в то же время являлся единственным источником законов. Он издавал законы во всех областях, в том числе и церковные. Лишь он мог придать соборным деяниям силу закона, и, хотя Церковь могла определять собственные правила, они не были юридически обязательными, если император не ратифицировал их. Так считали такие видные канонисты, как Вальсамон и его младший современник Димитрий Хоматиан. Но тем не менее и император должен был подчиняться изданным им законам. Случай с четвертым браком императора Льва VI – наглядное тому свидетельство и опровержение утверждения Вальсамона, что император выше всех законов, как церковных, так и гражданских.
6. Как мы знаем, в православной традиции не было принято разрабатывать четкие вероучительные формулы, если к этому не вынуждали обстоятельства или нововозникшее лжеучение не ставило древнюю традицию под вопрос. Точно так же византийцы избегали давать точные определения об отношениях Церкви и государства. В каждом конкретном случае определяющими элементами были неписаные традиции, народное мнение и сила характера главных действующих лиц. При этом соблюдалась определенная граница, которую ни одна из сторон не могла переходить.
Патриарх не должен был вмешиваться в политику. Ни Николаю Мистику, восторжествовавшему в борьбе по вопросу о четвертом браке, ни Михаилу Керуларию, одержавшему убедительную победу и заблокировавшему прозападную политику императора, не удались их попытки управлять страной. Первый был смещен, когда попытался действовать в качестве регента, а второй, носивший красные царские сапожки и возвышавший и смещавший императоров, был низложен, когда попытался диктовать чисто гражданскую политику.
Император, со своей стороны, не мог принимать решения против воли Церкви. Ему было положено интересоваться богословием. В его обязанности входило бороться с лжеучениями и выносить суровые наказания неисправимым и антисоциальным еретикам. Его богословские взгляды пользовались уважением. Когда придворный рискнул возразить Мануилу Комнену в разговоре на богословскую тему, его биограф Иоанн Киннам был шокирован такой непочтительностью. Он считал, что только церковные иерархи, профессиональные богословы и император могли обсуждать вопросы веры. Однако другой биограф Мануила, Никита Хониат, с иронией относился к желанию императора предстать новым Соломоном, а епископы изо всех сил пытались тактично ограничить его довольно бесплодные вмешательства в богословские дискуссии. Конечным арбитром между Церковью и государством было общественное мнение, на которое самое большое влияние оказывалось монашеством и приходским священством. Императорам-иконоборцам временно удалось заставить официальную Церковь принять свое учение, так как они вводили его через послушных патриархов и большую часть высшей иерархии.
Но в конце концов у них ничего не вышло, так как народ не принял таких взглядов. Несколько веков спустя их преемникам, пытавшимся заставить народ принять унию с Римом, пришлось неизбежно столкнуться с теми же трудностями…
7. После IV Крестового похода в отношениях между Церковью и государством начали происходить перемены. Прежде всего византийцы столкнулись с затруднением, когда удалившийся в Болгарию Константинопольский патриарх Иоанн Каматир ушел на покой, никак не выразив мнения относительно номинации своего преемника. Феодор Ласкарис, обосновавшийся в Никее, созвал епископский собор в своей столице. По его представлению они избрали патриархом Михаила Автореана, и патриарх короновал Феодора императором. Но мог ли Феодор представлять кандидата на патриарший престол, не будучи сам императором? И мог ли Константинопольский патриарх жить в Никее? Другие греческие государства, образовавшиеся после распада Империи, выражали сомнение на этот счет. Великие Комнены в Трапезунде отказались признавать и императора, и патриарха. Они также восприняли имперский титул; их короновали местные митрополиты, автономию которых они сами провозгласили. Лишь в 1260 г., накануне отвоевания византийцами Константинополя, власть никейского патриарха была признана Трапезундским митрополитом, который тем не менее на практике остался автономным и продолжил совершать имперские коронации Великих Комненов.