Панцирная пехота - Денис Громов

- Ткаченко, слушай.

- Слушаю вас.

- Скажи вниз: пусть трое остаются на пятом и держат верёвку. Остальные наверх, за мной, в темпе. Не по одному, а сразу все.

- Дык мы ж друг на друга поедем!

- Поедем. Зато дойдём.

Мы прошли эти восемь метров за три минуты сорок.

Дважды на меня съезжали сзади. Один раз я съехал сам и повис на верёвке, и меня втащили за шиворот.

За полтора метра до верха я упёрся в проволоку.

Один ряд, на низких кольях, натянутый по самому краю обрыва.

Она была старая и ржавая, и это было хорошо, потому что старая ржавая проволока режется ножницами, а ножницы у меня были.

Я разрезал её в трёх местах, и мы вылезли.

Я вылез первым и первое, что увидел, была немецкая траншея в четырёх метрах.

Пустая.

Она была пустая по всей длине, насколько её было видно, - и лежали в ней две пустые пулемётные ленты, окурки и брошенная каска.

Они ушли отсюда.

Они держали ложбину, вот в чём было дело. Они полгода готовили ложбину, они шесть часов расстреливали в ней людей Севрюка, и они держали там всё, что у них было на этом участке.

А сюда, на средний ярус, они посадили одного наблюдателя.

Того самого, чья голова показалась над гребнем.

Он оказался мальчишкой лет девятнадцати и он один сидел в двухстах метрах траншеи.

Он не стрелял.

Он мог - у него была винтовка, и он мог с двухсот метров положить нас всех по очереди, покамест мы висели на верёвке.

Он этого не сделал.

Его взяли живым, и он сидел на дне траншеи, и его трясло, и он всё время повторял одно и то же слово, которого никто из нас не понимал.

Потом пришёл человек, знавший немецкий, и перевёл.

Он повторял: «Один. Я один».

Наблюдателя привели ко мне через десять минут.

Его вели двое, и вели неловко: он не сопротивлялся, но и не шёл - переставлял ноги, куда толкали, и всё время оглядывался на свою траншею, будто там осталось что-то важное.

Ткаченко подтолкнул его в спину, и он сел на дно.

- Товарищ старший сержант, чего с ним делать? - не понял он.

Я поглядел на пленного.

Ему было лет девятнадцать. Худой, с длинной шеей, в шинели не по росту, с обгрызенными ногтями - я это заметил, потому что он всё время держал руки перед собой.

- Ничего покамест, - отмахнулся я. - Пусть сидит.

- Дык он лопочет чего-то, - заметил Ткаченко.

Он и правда лопотал - одно и то же, вполголоса, не поднимая головы.

- Кузьмин, ты в школе немецкий учил?

- Учил, - поморщился Кузьмин и сплюнул. - Только у нас училка сама его плохо знала. Я «Ганс унд Гретхен» помню, и всё.

Через полчаса нашёлся человек из первой роты, знавший язык по-настоящему: до войны он работал в леспромхозе приёмщиком и имел дело с немецкими станками.

Он присел перед пленным и послушал.

- Он говорит: один. Я один, - перевёл он.

- В смысле, что он тут один остался? - уточнил я.

- В смысле, - приёмщик подумал. - В смысле, что его тут одного оставили.

Он спросил ещё что-то.

Пленный поднял голову и заговорил быстро, и в этой скороговорке я разобрал только два слова - «Kompanie» и «Nacht», - и оба потом переводчик подтвердил.

- Ихняя рота ушла в ночь, - перевёл он. Вся. На левый фланг, в ложбину, потому что там третьи сутки лезут. А его оставили на двести метров: наблюдать и докладывать.

- Один на двести метров?

- Один-единственный.

Я поглядел на мальчишку в шинели не по росту.

- Спроси у него, почему он не стрелял, - попросил я.

Переводчик спросил.

Пленный ответил длинно, и по лицу переводчика я понял, что ответ ему не нравится.

- Ну и чего он?

- Он говорит, что стрелял бы, если б их было двое, - перевёл приёмщик.

- Не понял я его.

- Я тоже сперва не понял, - приёмщик поскрёб щетину. - Он говорит: один человек с винтовкой на двести метров - это не оборона, это мишень. Он бы снял двоих, а потом его бы нашли по вспышкам и накрыли.

Он поглядел на меня.

- А так он сидел, глядел и передавал по телефону. Это, говорит, его задача была.

- Он передал про нас наверх? - уточнил я.

Переводчик спросил.

- Передал, - подтвердил он. - В двенадцать сорок. Сказал: русские лезут по стене левее ложбины, прошу огня.

- И что ему ответили? - не отставал я.

Приёмщик выслушал ответ и вдруг усмехнулся - коротко и невесело.

- Ему ответили, что этого не может быть.

Я сел на дно траншеи.

Потому что тут всё сходилось окончательно.

Он передал точно и вовремя. Он сделал свою работу как положено, и человек на том конце провода тоже сделал свою как положено: он взял карту, посмотрел на отметку крутизны и ответил, что по стене в сорок пять градусов не лезут.

И это было правдой.

По стене в сорок пять градусов действительно не лезут. Так написано во всех наставлениях, и в наших тоже.

- Ткаченко, послушай сюда.

- Слушаю вас.

- Он нас видел с двенадцати сорока.

- Дык это ж двадцать минут!

- Двадцать минут, - не стал смягчать я. - Мы двадцать минут висели на верёвке, а он сидел и глядел.

Ткаченко поглядел на пленного.

- И не стрельнул.

- Не стрельнул.

- Дык он же мог нас всех, - не унимался Ткаченко. Мы ж как мухи на стенке.

- Мог, - не стал спорить я. - Только его бы за это положили.

Ткаченко долго молчал.

- Товарищ старший сержант, - выговорил он наконец. - А это как называется-то?

- Никак не называется. Это называется, что человек посчитал.

Средний ярус мы взяли в час дня.

Двести метров траншеи, пустой немецкой траншеи полного профиля, с плетнёвыми стенками и с нишами, где было сухо.

Из восемнадцати человек не потеряли никого.

Ни одного.

Двое ушиблись, у одного было растяжение, у Кузьмина верёвкой сорвало кожу с ладоней до мяса.

И всё.

Я сидел на дне этой траншеи, привалившись к плетню, и не мог поверить, и рядом со мной сидели семнадцать человек и тоже не могли.