Лео Франковски - Инженер Средневековья

— Граф говорит, что на следующий год у нас будет настоящий деревянный пол, — сообщил Михаил.

— Он хороший правитель, да?

— Лучше не бывает! Он бы на каждого человека здесь поселил еще добрую дюжину, было бы только место.

Проходя мимо отхожих мест и амбара, я задумался. Здесь жили хорошие люди, и я во многом мог им помочь. Но как только дороги расчистят, я должен покинуть это место.

Оставалось сделать еще одно дело. Здесь есть церковь, а значит, и священник. Я убил — или по меньшей мере стал причиной смерти — пятерых человек. Я согрешил с двумя очень молодыми девушками. Мне требовалось исповедаться.

Когда я пришел в церковь, там царила суета. Алтарь убрали, а заодно и свечи, реликвию — как я впоследствии выяснил, клочок волос святого Адальберта — и все прочие церковные принадлежности. Вместо прибитых к полу скамей в этой церкви были передвижные стулья; подозреваю, что скамьи в церквах появились позднее — для того, чтобы не допустить мирского использования церковных помещений. Стулья переставили и принесли длинные складные деревянные столы. Дело в том, что церковь — единственное помещение в Окойтце, способное вместить все его население.

Я узнал, что священник отец Иоанн со своей женой (! ) находились в комнате слева от алтаря.

Я вошел туда и обнаружил, что запрет на наготу все же распространялся на жену священника, по крайней мере на жену этого священника.

Судя по ее вскрику с акцентом, я решил, что она француженка. Это была привлекательная женщина, намного красивее любой из придворных дам графа. Я отвернулся и собрался было уйти, но священник остановил меня.

— Пожалуйста, простите ее, пан Конрад. Она в Польше недавно и еще не привыкла к местным обычаям.

Его жена все еще закутывалась в одеяло.

— Понимаю, отец. И все же я должен уйти.

— Если хочешь, уходи. Однако я прошу тебя остаться. Ты с запада. Я встретил Франсин, будучи студентом в Париже. Она внучка епископа и была законнорожденной до того, как Второй Лютеранский Совет запретил браки клира на западе. Но здесь, в моей родной Польше, эти указы не приняты, и вот теперь мы волей Божьей муж и жена.

Он повернулся к супруге:

— Франсин, мы не можем нести слово Божие этим людям, если не примем местные обычаи! Ни в заповедях, ни в речах Христовых нет запрета на наготу. Вспомни притчу о цветах в поле и не волнуйся о своем одеянии. Так что раздевайся. Прошу тебя.

Франсин пришла в замешательство, да и я не меньше. Ситуация была крайне неловкой. Я ничего не мог сказать ей, но постарался доверительно улыбнуться и кивнул. Женщина прикусила нижнюю губу, взглянула на меня и встала. Затем медленно уронила свое одеяло. Думаю, она сделала это медленно, чтобы подтянуть его снова, если я буду возражать, а не из желания покрасоваться.

Поистине красавица — таких можно лицезреть в современном Кракове. Волосы цвета воронова крыла — первые черные волосы, которые я увидел в тринадцатом веке. Тонкая талия, полные бедра и пышные груди с маленькими темными сосками.

— Спасибо, дорогая. Кстати, Иисус говорил, что одной из добродетелей является чистота, а баня начинает остывать, — сказал священник.

— Хорошо. Пан Конрад. — Она кивнула мне и выбежала из комнаты.

— Благодарю, пан Конрад. Я целый день пытался заставить ее помыться. Ей не нравится их нагота, а им — ее запах.

Священник на мгновение умолк, и мы услышали, как толпа в церкви разразилась бурными рукоплесканиями.

— Черт возьми, зря они так делают!

Этот священник был куда более странным, чем отец Игнаций!

Его следующая проповедь была о том, как важно проявлять доброту к людям, которые стараются нам угодить. И все же, несмотря на странности, в нем была святость.

— Я сходил в баню раньше, надеясь, что она присоединится ко мне, но ничего не вышло. Однако, пан Конрад, у тебя ведь был повод, чтобы прийти сюда. Чем могу быть полезен?

— Отец, я пришел исповедаться.

— Конечно, сын мой, если тебе это нужно. В церкви сейчас много народу, но здесь достаточно уединенное место. Тебя устраивает?

Я согласился и рассказал ему об убитых мной людях, соблазненных девушках, а также о том, что несколько минут назад вожделел его жену.

Первые два «греха» он даже не счел таковыми, а наоборот, поступками, достойными любого разумного мужчины. Что же до последнего…

— Ты должен учиться противостоять плодам своего воспитания. Если бы ты увидел ее одетой, ты бы признал ее красавицей, но у тебя не было бы похотливых мыслей. На ней было то, что дал ей Бог, грех в твоих глазах, пан Конрад.

Я подумал об этом и решил, что священник прав. Впоследствии я узнал, что Франсин — личность неординарная и по-своему творческая. Я понял, что мое первое впечатление о ней было обманчиво. Она не скромная и застенчивая домохозяйка. В ней немало развратного и стервозного. Но я забегаю вперед.

Я ушел, получив епитимью из одного «Отче Наш» и трех «Аве Мария». Меня это немного удивило; мое удивление возросло еще больше, когда я увидел, как Франсин, обнаженная, возвращается из сауны через заполоненную народом церковь. Надо было видеть ее величественную походку!

По-моему, ее поведение во многом напоминало обращение в религию поэта-безбожника.

Через полчаса мы сидели за деревянным столом на помосте, недалеко от алтаря. Нас было пятеро: граф Ламберт, пан Мешко, я, отец Иоанн и Франсин. Шесть пустых стульев предназначались для дворовых девушек. Правда, сидеть им некогда, потому что они обслуживали пирующих. Но все равно девушки имели право сидеть во главе стола, даже если у них нет на это времени.

Попробуйте представить себе современных шестерых четырнадцатилетних девочек, ответственных за банкет на двести персон! И все же они отлично справились.

Всех взрослых простолюдинов рассадили за длинными узкими столами с одной стороны. Между каждой парой столов было свободное пространство, чтобы «прислуга» могла пройти. На самом деле роль прислуги выполняли женщины-крестьянки. Составили специальное расписание, согласно которому каждая женщина помогала разносить определенные блюда, но большую часть времени быть в качестве гостьи.

Здесь собрались все. Ворота Окойтца не просто были оставлены без охраны — их открыли! Если бы вошел известный преступник, его обслуживали бы вместе со всеми до конца праздника. А потом повесили.

Детей усадили в проходе, ведущем в графский зал. Их кормила часть музыкантов. Самые маленькие были еще дальше, в коридорах и пустых комнатах для гостей. Их матери сновали туда-сюда, им помогали шестеро наших дворовых. Даже поварам удалось побывать в роли гостей. А вот девушкам этим вечером не удалось. Зато в течение последующих двух недель они были распорядительницами, знатными дамами.