Александр Афанасьев - Ответный удар

Я лично здесь заработал около миллиона долларов за то время, пока здесь нахожусь. Конечно, если учесть бушующую инфляцию — это не так много, как десять лет тому назад — но и не мало. Часть официально — жалование от министерства нефти, премиальные, то — се. Часть — неофициально, скажем так. Я уже говорил — когда мы берем курьера с деньгами или кассу моджахедов, ни один дурак не пойдет ее сдавать. Пилим меж собой, и иракцам хлеб и нам… приятно. Часть — водочка, хлебушек черный, я в этом долю имею. Плюс — тут рядом Дубай, я по возможности золото дешевое скупаю и в Россию отправляю. Военными рейсами, кому там продавать — найдут.

При этом — меня нельзя назвать предателем, и даже просто плохим работником — один Джейк чего стоит в смысле информации, которую он дает. Я не торгую наркотиками — узнаю, кто торгует, тупо организую, чтобы его убили на операции, такого в своих рядах допускать нельзя. Я не подрабатываю киллерством — этого только не хватало.

Миллион долларов.

Вот в этом — и разница между нами. Меня не разведут никакие жучки — деловички. Которые в свое время в Ташкенте афганцев грабили, да около ВЭБа паслись, совкоммандированных обирали. Меня не развести ни на долларах, ни на чеках[33] — я сам кого хочешь, разведу. И мне не нужна помощь государства… я сам ему помогаю. Государство сильное — значит, и я сильный. В этом принципиальная разница между мной и моим дядей. Он надеялся на государство, был не более чем винтиком в машине — и одновременно он зависел от государства во всем. Он надеялся, что его не кинут в ВЭБе. Что ему назначат пенсию, как воину-интернационалисту. Что его не забудут. Не оставят. Что-то дадут. И такими были мы все. А сейчас — мы все другие. Нам только не мешали бы…

И… нас ведь кидали. Страну — кидали. Сколько по всему Востоку наших хрущевок стоит. И тут — немало. Сколько баз мы всяких построили. Сколько техники сюда загнали. И что? За большинство — с нами даже не расплатились.

Так что извини, капитан, но СССР больше не будет. Нету больше Вани — дурачка, сильного да глупого. Извини…

— Эфенди…

— Да.

— А в России — красиво, да? Там много земли?

— Да.

— Говорят, там совсем нет пустыни. Земля жирная как нефть.

— Пустыня есть, но немного. А земля и впрямь хороша. Чего спрашиваешь так заинтересованно?

— У моего дяди большая семья. Он не раз меня спрашивал — хочет отправить двоюродного брата с семьей в Россию.

Я молчу

— Он христианин, эфенди… — взволнованно говорит полицейский — Аллахом клянусь, он не из этих…

Да уж…

— Как твое имя, друг?

— Халим. Это неправильно писарь написал. А дядю зовут Рахматулла.

— Рахматулла… Знаешь, Халим, что я тебе скажу. Россия большая страна. И если твой двоюродный брат хочет переехать — пусть попробует. Но у вас тоже большая и хорошая страна. Очень хорошая страна. И если вы прогоните из нее всех подонков, ели вы не будете слушать всякую шваль и будете побольше работать — то будете жить лучше нас. Клянусь памятью отца, Халим — так и будет…

— Иншалла… — говорит Халим. Впереди пробка, машины встают. Опять что-то случилось, так их мать, этих…

Халим — ставит на крышу мигалку, выбирается на обочину, благо — машина полноприводная. Разбрасывая щебень, прется по обочине, заставляя остальных пугливо прижиматься к ти-уоллсам по центру дороги. С мигалкой едем, однако. И это тут — тоже как у нас. Все животные равны — но некоторые равнее…[34]

Судя по машинам — не теракт. Полицейского спецназа нет — обычные дорожные машины, дорожная полиция. Пикап Форд в раскраске и с мигалкой возвышается над всем, на турели — пулемет ПКМ, но на нем никто не дежурит. Видимо, кто-то не справился с управлением. Так и есть… вон машина враскоряку лежит… перевернулась, да еще и загорелась. Чуть дальше — стоит на обочине фура, даже отсюда видено, как повреждена бронированная кабина.

Твою мать!!!

— Останови!

Халим недоуменно смотрит на меня

— Стой, сказал!

Не дожидаясь остановки — выскакиваю из нашей машины, перебираюсь через ти-уоллс. Дорожные полицейские — в бронежилетах и черных, похожих на гитлеровские касках — вскидывают свои автоматы, когда я перелезаю через ти-уоллс.

— Халас! Халас!

Сзади — бежит бросивший машину на произвол судьбы, совершенно ошалевший Халим, размахивает своей форменной фуражкой и кричит «руси!» и чтобы не стреляли!

Меня останавливают, и кладут на землю под дулами автоматов, но тут же поднимают. Подбежавший Халим сует под нос дорожным свои корочки и тараторит на арабском со скоростью пулемета. Полицейские успокаиваются, тем более что на мужике в трусах — пояса шахида явно быть не может. Водители — кто сигналит, кто смотрит на меня во все глаза. Наверное, думают, что я псих.

— Эта машина! — я тыкаю пальцем в перевернутый Шевроле Тахо — где водитель?

— Он погиб, эфенди. Его уже увезли.

— Что произошло?! Что, черт возьми, произошло!?

Слова «вашу мать» — я уже отучился употреблять. Здесь это серьезно напрягает местных.

— Дипломат — объясняет мне полицейский — наверное, пьяный. Ехал на большой скорости, сто тридцать — сто пятьдесят в час. Не справился с управлением. Ударился в ограждение, потом в фуру, потом перевернулся…

Я подхожу к машине. Так и есть. Номер мне знаком — не дипломатический, но я его помню, как и многое другое. Это — машина Джейка.

Твою же мать…

Информация к размышлению

Из книги Томаса Клэнси «Политика»

1997 год ISBN 0-425-16278-8

Вот почему он сказал Перри, что приехал в Калининград для того, чтобы «оценить рискованность предприятия». Прошло двенадцать недель с того момента, как он летал в Соединенные Штаты, и полученная там информация указывала на то, что проблема с продовольствием в России быстро ухудшается. Встревоженный поступающими сообщениями и желая лично ознакомиться с тем, насколько серьезной является создавшаяся ситуация, Скалл решил, что сейчас самым главным после его возвращения в регион является посещение ближайшего населенного пункта. И вот он лично убедился в том, что ситуация напоминает решение, принятое судьей в ходе его третьего развода, который состоялся две недели назад: огромные алименты, которые суд постановил взыскивать с него, весьма омрачили перспективы.

Продовольственный магазин был закрыт, а в его витринах не было никаких товаров. В нескольких местах толстое витринное стекло было разбито и от дыр разбегались звезды трещин — было очевидно, что по стеклу били палками или швыряли в него камни. К двери был прибит кусок картона с выведенными коряво буквами: «ПРОДУКТОВ НЕТ». Надпись была схожа с той, что Скалл заметил на дверях булочной в соседнем квартале: «ХЛЕБА НЕТ». Или той, что висела на дверях овощного магазина: «ТОВАРА НЕТ».