Сталинград - Константин Градов

Оружейники обошли подвеску ещё раз: не отсырел ли за день электрозапал направляющих, держат ли замки сотки, не схватило ли льдом ленту в приёмнике ВЯ. Снимать на ночь не велели — держать заряженными как есть. Подвешенный с ночи снаряд к вечеру обмёрз инеем, и его обтирали ветошью, чтобы наутро не примёрзло в держателе.

Лётчики сидели у машин на ящиках, курили в рукав, кидали в подкидного на снарядном ящике; кто-то спал в кабине, привалившись к борту. Бабенко правил и без того острый нож. Сошников чистил уже чистый пистолет. Каждые полчаса все они задирали головы в белое — не редеет ли. Не редело.

Вот тут я и понял про себя одну вещь, простую и неприятную. Всю осень я мерил свою цену тем, что поднимаю в воздух, — звеном, парой, своей семёркой. Готовность была валютой: набил ленты, прогрел моторы, свёл пары — значит, чего-то стою. А сегодня всё это лежало под крылом полное, до последней ленты, — и не стоило ничего. Машины не остыли, аккумуляторы отогрелись, снаряды обтёрты — и всё впустую, потому что небо не брало этой монеты. Готовность без неба — это пустая ладонь, протянутая в туман. Командир, которому нечего поднять, — не командир, а сторож при заряженных машинах; и за этот день я узнал, каково это, и запомнил, чтобы не путать впредь готовность с делом.

К полудню с КП передали то, что доходило с земли по проводам: наши прорвали оборону на двух направлениях, пошли в глубину, немец откатывается. Без авиации. По всему фронту в этот день авиация стояла, прижатая той же погодой, что прижала нас, — это было слабым утешением и никаким. Я знал, что туман этот не случаен, что он лёг на руку наступлению, что немец сейчас слеп так же, как мы, и не видит с воздуха, как его обходят, — но командиру эскадрильи, у которого восемь готовых машин не могут подняться в день, какого ждали полгода, от этого знания было не легче. Я носил под рёбрами и срок, и то, чем этот срок обернётся, — а наружу из меня просилось то же, что из всех: пустить бы. Хоть звено. Хоть пару. Туда, где сейчас без нас.

Не пустили. Небо не пустило.

* * *

Перед сумерками туман дрогнул.

Поднялся слабый ветер с востока, потянул низом, и белая стена впервые за день шевельнулась — поползла, истончаясь, и в ней мутно, на минуту, проступило выше серое: не солнце, но кромка облаков, оторвавшаяся от земли. Капониры на дальнем краю стоянок выплыли из мути целиком. Видимость встала — не лётная ещё, но уже не слепая.

Я отошёл было к оружейникам, к хвосту семёрки, когда от КП прибежал посыльный — не пошёл, прибежал, по стылой стерне — и принёс наряд на завтра.

Трофимов собрал лётчиков у капонира, в наступающих сумерках, и прочёл коротко, без обычного нажима, потому что нажима тут не требовалось:

— Завтра с рассвета, как даст погода, — работа по отходящим колоннам. Немец покатился, дороги забиты, тылы оголены, зенитка не успевает за отходом. Цель не та, что осенью. Не зарытая батарея, не точка в городе — колонны на марше, на открытом, бегущие. Готовность с темна. Машины держать заряженными как есть, ничего не снимать.

По отходящим. Я повторил про себя эти два слова и почувствовал, как у всех у нас, стоявших у капонира в сумерках, что-то отпустило в груди и тут же натянулось заново — уже не бессилием, а делом. Осенью мы били немца сидящего, окопанного, прижатого, который держал нас за горло зениткой. Завтра нам давали немца бегущего. То, чего полк ждал с сентября, началось без нас, под туманом, на земле, чужими руками — а нам оно доставалось со второго дня, с рассвета, по колоннам на дорогах.

Прокопенко в темноте уже не грел семёрку вхолостую — он слил воду на ночь, укрыл мотор, законтрил, что положено, и готовил машину к утреннему запуску, к настоящему, после которого взлетают. Я задержался у крыла, пока его руки в свете прикрытой переноски шли по контровке держателя — проверяя на ощупь то, что уже проверил, — и пошёл к землянке через стоянки. Гул за горизонтом стих совсем; ночь ложилась тихая, морозная, с редкими дальними вспышками на северо-западе — там, куда мы не долетели сегодня и куда пойдём завтра. Туман над полем расходился к ночи рваными клочьями, и в прорехи между ними, высоко, проступали первые звёзды — те самые, по которым штурман правит, если небо чистое. Завтра небо могло дать. Я загадал, чтобы дало.

Голова колонны росла в прицеле, и я держал на неё опущенный нос семёрки.

Я пустил машину в долгий пологий снос вдоль дороги, по самой оси, как и собирался ещё на земле. Гружёная, она проседала тяжело, всем весом, и обороты на спуске налились, и мотор пошёл низко, в полную грудь. По фонарю потянуло встречным, морозным. Тонко свистнуло в неприкрытую щель. Ручка под ладонью мелко дрожала на разгоне. Передние машины надвигались — грузовики, крытый штабной, тягач с орудием на прицепе, — не зарытая батарея, не точка в городе, а живое, идущее, на голом.

Я дал эрэсы. Все восемь ушли с балок разом, дёрнув машину, и потащили к голове колонны серые росчерки. Легли по передним коробкам, по тягачу. Голова вспухла огнём и дымом. Я положил сотку туда же, в самое горло дороги, и прошёл по оси длинной очередью из пушки — снаряд за снарядом вдоль строя, как и задумал: не в одну машину, а в ряд. По ряду пошли разрывы, фонтанчики, вспышки. Передние встали, и за ними упёрлись в их корму те, что напирали сзади; обочина была крутая, степь по бокам голая, объехать встрявшую голову было некуда. Дорогу эту я выбрал не наугад: пройдя по ней с подхода на средней, я считал на ходу, где голова, где хвост, где балка стискивает марш на спуске, и заходить положил отсюда, по оси, от выхода из балки к входу. Я рванул вверх, вправо, по-над степью.

— Голова горит, командир, — голос Ковальчука сзади, и