Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Ну, и я заулыбался. Ножкой шаркал, кланялся в шутку, кружил девчонок, и со стороны, наверное, казалось, что всё у меня легко и просто. Что жизнь разогналась и понесла, куда надо.

Но в какой-то момент, уже отпуская очередную партнёршу, я поднял голову – и увидел Афанасьеву. Она переминалась у колонны в гордом одиночестве. А мне сразу пришёл на ум детский стишок, который Томина бабушка ворчливо декламировала пару раз, когда внучка прихорашивалась у зеркала:

Тамара стояла, прислонясь плечом к белому мрамору, и смотрела на меня. Рыжие волосы в свете люстр отливали медью, лицо было бледнее обычного, в уголках губ – складочки упрямства и горечи, а в глазах…

Не обида. Не злость. Не ревность даже. Тоска.

У меня внутри будто щёлкнуло что-то, нагружая пронзительной, кристальной ясностью.

Когда-то я подошёл бы к Томе сразу, не думая. Подбежал бы!

Но теперь… Слишком много всего отболело. Но не зажило.

Её смех. Её ладонь в моей руке. Её плечо рядом в темноте кинозала. Её снисходительность к моей любви. Моё ослепление. Её предательство. Трусость – да, именно трусость, как ни смягчай. Та выжигающая пустота, что осталась после.

И Ясмина – тёплая, настоящая, лучащаяся от счастья…

Но Афанасьева всё не уходила, не отворачивалась, и не было в её взгляде ни приказа, ни зова. Лишь невыносимая, всепрощающая скорбь – и мольба.

Я подступал к девушке с усилием, будто не по паркету шагал, а по старому, давно заброшенному уголку собственной жизни. Тома не шевельнулась. Только когда я подошёл совсем близко, подняла глаза.

– Не танцуешь? – вымолвил я. И сам услышал, какой у меня ровный, прохладный голос.

Девичьи губы дрогнули.

– А ты, я смотрю, со всеми успел.

И ведь не язвила. Не пыталась задеть. Просто сказала – рассеянно, словно играя в вежливое безразличие.

– Успел, – ответил я.

Опустив голову, Афанасьева зачем-то провела пальцами по гладкому мрамору колонны.

– Ясмина счастливая… – рассудила она вдруг.

Смолкла на секунду, потом подняла на меня глаза…

Лучше бы она плакала. Честное слово, лучше бы плакала!

Но не было слёз – только какая-то взрослая, запоздалая усталость.

– Вся светится, – фыркнула Тома, пытаясь сдержать слабую улыбку. – Как китайский фонарик! Даже спрашивать ничего не надо…

Я ощутил болезненные жимы в груди. Не от вины. Скорее от той особой неловкости, которая бывает, если о самом важном тебе вдруг скажет тот, от кого ты меньше всего ожидаешь подобного.

– Том…

– Нет, подожди, – Афанасьева выставила ладонь останавливающим жестом и заговорила почти ласково: – Ты ведь ничего не видел, да? Вообще ничего? Яська тебя любила! Ещё до того, как ты… – она сбилась на секунду, будто слово застряло в горле. – Как мы стали парой. Яся давно хотела тебе признаться, и однажды совсем уже решилась – когда платье пришла мерять. Помнишь? Если бы твоя мама не вернулась раньше… Ох… Дюш, ты только не вздумай бросить Яську!

Я завис.

– Чего? – тяну ошеломлённо.

– Не бросай её!

– Том…

– Нет, ты послушай! – Афанасьева встревоженно упёрлась взглядом мне в глаза. – Яся тебя и вправду любит! Не как… – она осеклась, отводя взгляд. – В общем, не так, как я. Если ты её бросишь, она этого не переживёт! Нет, ну, может и переживёт, конечно… Но внутри у неё что-то сломается навсегда! А этого… делать нельзя. Понимаешь?

– Ты мне это говоришь? – произнёс я уже окрепшим голосом.

– Тебе, – кивнула Тома. – Кому же ещё.

С натужной гордостью она выпрямилась, в моменте став прежней – той самой «зеленоглазкой», хорошенькой, насмешливой, чуть капризной. Только теперь в ней проявилось что-то новое – взрослое, не девичье.

– Ладно, – сказала Афанасьева, криво усмехаясь. – А то подумают ещё, что я тут тебе в любви объясняюсь…

Она оттолкнулась от колонны и прошла между светом и белыми мраморными стволами.

Там же, позже

Я ещё с полминуты глядел, как уходила Тома. Она словно растворялась в светлом, праздничном мареве, полном музыки, смеха и оживлённых голосов.

– Дюха! – окликнул меня Ара, руша психоделическую романтику прощания. – Ну, где ты там? Идёшь или уже оторвался от коллектива?

Я обернулся. Акопян призывно махал мне с середины зала, где наши закручивали оживлённый хоровод, тесня делегатов. Матвей Гридин вертелся вокруг Зорьки. Ира Клюева толкалась с Арменом, слабея от смеха. Яся стояла чуть вполоборота, ещё не замечая меня, и о чём-то вполголоса шушукалась с Томочкой, насмешничая и блестя глазами. Обе, как всегда, держались с той особенной, пожалуй, что врождённой лёгкостью, которая у одних называется воспитанием, а у других – породой.

В следующее мгновение к их спевшемуся дуэту прибилась Варвара Танева – и я невольно моргнул, не сразу её узнав. Ещё совсем недавно, на пленуме, она была упакована в строгий обкомовский дресс-код: пиджак и юбка, всё как положено. Теперь же «Варька з Шепетивки» дефилировала в элегантном вечернем платье изумрудного шёлка, и само её появление выглядело театральным действом.

Варвара царским жестом опустила ладонь на плечо фрейлейн Гессау-Эберляйн и что-то быстро-быстро зашептала ей на ухо. Тома удивлённо вскинула соболиные бровки, коротко улыбнулась, и через мгновение обе уже куда-то упорхнули – легко, стремительно, будто их унесло отдельным течением этого вечера.

А Яся осталась в кругу одноклассников, рядом с Сёмой, который как раз что-то горячо объяснял Маринке, тараща глаза и водя руками.

И вот тогда я внезапно увидел Ясмину как-то иначе – так, словно до этой минуты всё, на что я смотрел прежде, было лишь приблизительным, неточным и расплывчатым, а теперь объектив моего сознания как будто навёл резкость.

Яся смеялась над Сёминой шуткой, слегка наклоняя голову, и привычным движением убирала волосы от виска. Своё неброское платье цвета индиго она носила без того изощрённого умения явиться – и сделаться центром внимания.

Ясмина всегда оказывалась рядом уже после того, как всё намеченное происходило. И только потом становилось ясно: самое важное-то как раз и начиналось с Ясиного появления.

Она не блистала. Она светилась.

Яся повернула голову и увидела меня. И лицо её сразу изменилось. Не вспышкой, не показным озарением – нет. Просто серые глаза согрели теплом, а дежурная улыбка наполнилась искренней радостью. Так улыбаются не просто любимому человеку, а тому, рядом с кем хорошо уже одним его бытием.

Девушка протолкалась ко мне, весело вопрошая:

– Ты куда пропал?

– Да так… – Передавать тягостный разговор с Афанасьевой не хотелось совершенно, и я прицепился к