Михаил Ахманов - «Ворон»

— У него что же глаза косые, кожа желтая и нет бороды? — полюбопытствовал Серов.

— Глаза как глаза, а борродища — во! — Хрипатый провел ладонью над пупком. — И кр-рестится… только не так, как положено, а на свой дур-рацкий манер.

— Тогда он точно не китаец. — Серов с задумчивым видом почесал в затылке. — Может, эфиоп? Я слышал, они тоже христиане, и бороды у них растут как у нормальных людей.

Боцман с сомнением хмыкнул:

— Эфиопы чер-рные, а этот белый, только рожа у него шир-рокая, как пудинг. Прривести ублюдка?

— Давай. И Мартину скажи, чтоб был наготове — может, столкуемся на турецком.

Через минуту на квартердек в сопровождении Хрипатого поднялся высокий худой мужчина, густо заросший светлым волосом. Русая борода, сливаясь с усами, падала ему на грудь, соломенные патлы стояли нимбом вокруг головы, топорщились густые брови, обширная поросль золотилась на руках и плечах. Он уже вымылся — тело было чистым, и пахло от него не смрадом галерного чистилища, а соленой морской водой. Его обрядили в турецкие шаровары и суконную безрукавку — она не сходилась на широкой груди, и Серов увидел, как из-под кожи, испещренной полузажившими следами от побоев, проступают ребра. Широкоскулое крупное лицо незнакомца, обожженное солнцем и знойными ветрами, хранило странное детское выражение — возможно, так казалось из-за сочетания светлых волос и синих глаз, напоминавших о поле спелой ржи с цветущими васильками.

Серов посмотрел в эти глаза, и сердце у него захолонуло. Таких глаз не могло быть ни у немца, ни у британца или француза, ни у скандинава — тем более у китайца.

— Бью челом, милостивец мой, — произнес мужчина на русском и, кланяясь земно, забормотал на двунадесяти языках, но на всех — что-то непонятное: Серов вроде бы уловил английское «сенкью» и арабское «рахмат».

— Ты из какой губернии, братец? -спросил он, и родная речь была как мед на языке. — Какого ты рода-племени и какого состояния? Дворянин или простой человек?

— Батюшка-капитан! Отец родной! — Незнакомец вдруг повалился на колени, обнял ноги Серова, прижался щекой к сапогу. — Неужли ты из наших? Пресвятая Богородица! Сколь годков я слова русского не слышал! С той поры, как Ивашку кнутом захлестали! Оторвавшись от сапога, он поднял голову. По его щекам текли слезы, теряясь в бороде, лицо вспыхнуло лихорадочным румянцем.

— Выходит, не китаец он, — сказал Хрипатый Боб. — Не китаец, р-раз ты, капитан, его понимаешь. Хр-р… Откуда же взялось это чер-ртово отр-родье?

— Он русский, — пояснил Серов. — Из той земли, куда мы плыли на государеву службу. Ты, боцман, иди… Иди, а я с ним потолкую. Речь его мне немного знакома.

Боб, хрипя горлом и удивленно хмыкая, спустился на шканцы. Бывший невольник, все еще стоя на коленях, широко крестился, и крест клал по православному обычаю: от лба — вниз, потом к правой стороне груди и к сердцу. Руки у него были крупные, мощные, в мозолях от весла.

— Ты вот что, братец… — Серов похлопал его по макушке. — Ты кончай креститься да слезы лить. Думаю, не зря ты в гребцах очутился — наверное, и порох нюхал, и саблей махал, и басурманские головы рубил…

Так что встань и доложись, как положено военному человеку. Повторяю вопрос: кто ты есть и какого чина-звания?

Незнакомец поднялся и стал во фрунт. Ребра выпирали из-под кожи, и шрамов от хлыста на ней было не счесть.

— Михайло Паршин, капитан третьей роты Бутырского полка! — отрапортовал он. — Взят в плен супостатом в Азовском походе![61] Раненым пленили и токмо потому, что душа едва не отлетела. — Он продемонстрировал рубец между плечом и шеей — след от удара ятаганом. — Четыре года ворочал весло на османских галерах, потом еще три — у песьей рожи Аль-Хаджака. Ну, этот самый лютый был! Прям-таки зверь неистовый! — Михайло помолчал, потеребил в смущении бороду и спросил: — А ты, батюшка мой, правда из наших? И как мне тебя звать-величать?

— Зови Андреем Юрьевичем. Но я не из России, братец, я из Франции, из Нормандии. Слыхал про такую? — Паршин отрицательно помотал кудлатой головой. — Отец мой — знатный дворянин, маркиз, а я, Андре Серра, его непутевый отпрыск… Ты ведь, Михайло, тоже из дворян?

— Из дворян. По-новому, как государь повелел, из дворян, а по-прежнему — так из сынов боярских. Род наш из Москвы и прилеплен с давних пор к большим боярам, к Толстым… в свойстве с ними состоим, и Петр Андреич даже дозволил звать себя дядюшкой.

— Это какой же Петр Андреич? — насторожился Серов. Из Толстых он мог уверенно опознать лишь Льва Николаевича, но до «Войны и мира» и «Анны Карениной» было еще лет сто пятьдесят, а то и больше.

— Толстой Петр Андреич, царский стольник[62]. Ба-альшой человек! Может, искал он меня, чтобы выкупить, да, видно, не нашел… — Михайло развел руками и снова бухнулся на колени. — Челом бью, батюшка-капитан Андрей Юрьич, и тщусь надеждой! Помоги добраться до отчизны! Век буду тебя поминать в своих молитвах! И детям, буде появятся они, закажу, чтоб во всякий день молили Господа о твоем благополучии, о фортуне твоей и здравии! А я тебе чем смогу, отслужу! Отслужу сей же час, живота своего не жалея!

— Отслужишь, — сказал Серов, крепко запомнив о свойстве Михаилы с царским стольником Толстым. — Непременно отслужишь, но как, о том мне нужно поразмыслить. А теперь иди, братец, бороду сбрей, патлы обрежь и стань похож на человека. Боцману передай, кто я зачисляю тебя в экипаж и велю выдать нормальное платье, а не турецкие обноски.

Михайло замялся, переступая с одной босой ноги на другую.

— Спросить чего хочешь? Ну, спрашивай!

— Хочу, Андрей Юрьич, хочу… ты уж не гневайся на мои пустые речи… Где ты толковать по-нашему выучился? Хорошо говоришь, токмо непривычно.

— Носило меня по морям-океанам много лет, и видел я всяких людей, — молвил Серов. — Был среди них один купец из Калуги, ныне покойный, и встретились мы в Вест-Индии. От него и выучился. Я способен к языкам.

— Из Калуги… в Вест-Индии… — повторил Паршин и вздохнул. — Куда нашего брата ни заносило… А я вот гораздо глуп к языкам, потому дядюшка Петр Андреич не изволил пристроить меня к государевой посольской службе, а испросил офицерский патент в Бутырском полку. Поручиком я служил, потом, в тридцать годов, вышел в капитаны… Рубиться да фузилерами командовать я мастак.

— Еще покомандуешь и генералом станешь, — пообещал Серов.

Он глядел вслед Паршину, думая, что вот свела его судьба еще с одним чистым душой человеком, с рыцарем вроде де Пернеля, а точнее, с витязем, ибо рыцарей на Руси отродясь не водилось. Этот русский офицер наверняка был потомственный воин, солдат отважный и умелый, ибо стать капитаном в тридцать лет было непросто, и царь Петр Алексеевич зря такими чинами не баловал. «Похож на де Пернеля, похож!.. — думал Серов. — Вот только счастье у него русское, такое, что приходит через кровь, и пот, и сорок бед… Де Пернель сидел у весла немногие месяцы, а этот — семь годов!»