Сталин. Дело Кирова - Роман Котик

Заведующий отделом прочитал строку, зачеркнул слово «освобождён» и написал сверху: «скрылся».

Потом положил справку в незарегистрированную папку с фамилией Кагановича.

На подшипниковом заводе Баженова вернули к проходной в 16:50. Пропуск ему не отдали. У ворот ждали директор, помощник Орджоникидзе и районный секретарь. Прокурорский работник читал протокол снятия, держа лист на весу.

— Причина отстранения: принадлежность к оппозиции в 1927 году, — сказал он. — Угроза уничтожения документов не указана. Влияние на свидетелей не указано. Нарушение безопасности не указано.

Районный секретарь застегнул пальто.

— Партийное недоверие в вашей форме не помещается.

— Тогда оформляйте партийное взыскание. Пропуск на завод здесь при чём?

— Он руководит двумя сотнями людей.

Директор показал на трубы цеха. Дым над одной из них шёл слабее.

— Уже не руководит. И две сотни стоят.

Баженов слушал, прижимая к боку свёрнутый рабочий халат. Потом спросил:

— Мне в цех можно?

— После досмотра шкафа, — сказал помощник Орджоникидзе. — Вместе с директором и комиссией. Ничего один не трогаешь.

— Новый начальник калибр ставил?

— Ставил.

— Сломал?

Директор ответил:

— Пока нет.

— Тогда пустим.

У шкафа нашли две тетради расчётов, набор шаблонов и письмо из Харькова о задержке инструментальной стали. Районный секретарь потребовал изъять письмо: в нём критиковался план снабжения. Прокурорский работник отказался считать производственную переписку политическим материалом.

Баженов проверил приспособление и показал мастеру задир на направляющей. Новый начальник затянул крепление не в той последовательности. На исправление ушло двадцать три минуты. В 18:06 линия дала первое годное кольцо.

Директор внёс в сменный журнал две причины простоя: самовольная переналадка и отстранение начальника цеха по требованию райкома. Секретарь парткома отказался подписывать.

— Тогда останется одна подпись, — сказал директор.

— И завтра останется один директор.

Помощник Орджоникидзе забрал копию журнала.

— Завтра решат и про директора. Сегодня подпишите своё возражение.

Районный секретарь подписал: «С формулировкой не согласен». Так в Москву ушёл документ, где каждый участник оставил фамилию.

В организационном отделе тем временем пришла вторая областная справка — сорок три человека. Заведующий отделом не стал ждать Кагановича и вызвал двух инструкторов для разбора. Одному приказал отделить должности, связанные с транспортом и связью, другому — бывших активных участников оппозиционных групп.

— Основания проверять? — спросил первый.

— Это предварительный материал.

— Тут про инженера написано: «проявлял замкнутость».

— Перенеси как есть.

— А сюда?

— В примечание.

Среди фамилий оказался начальник дистанции пути, который утром остановил конвойную машину для прокурорской проверки. В справке говорилось, что он «препятствовал оперативному мероприятию НКВД» и ранее сочувствовал правому уклону. Источником стоял районный секретарь.

Инструктор отложил карточку.

— Это связано с Беляевым?

— Не наше дело.

— Если связано, Сталин потребовал основание по каждому задержанию.

Заведующий закрыл дверь кабинета.

— Сталин потребовал по задержаниям. Мы готовим кадровую справку для товарища Кагановича.

— Она зарегистрирована?

— Ты пришёл работать или учить меня регистрации?

Инструктор перенёс фамилию. В графе «доступ» написал: «железнодорожные маршруты». В графе «опасность» оставил пустое место.

Поздно вечером заведующий отделом сам отнёс папку Кагановичу. Тот просмотрел первые листы и остановился на начальнике дистанции.

— Почему пусто?

— Инструктор не нашёл основания.

— Препятствовал НКВД.

— Исполнял требование прокурора.

Каганович вынул карточку из папки.

— Этого пока не трогать. Остальных сверить с Ягодой.

— Регистрировать материал?

— Утром.

Заведующий ушёл. Каганович остался один, снова открыл карточку и прочитал номер дорожного поста. Затем позвонил в свой секретариат.

— Поднимите все разговоры аппарата с Западной областью за третье и четвёртое декабря. Не журнал соединений, а записки помощников. И найдите, кто представлялся там от ЦК.

— Для товарища Сталина?

— Сначала для меня.

Он положил трубку рядом с незарегистрированной папкой. Временное согласие с Орловым давало неделю на следствие. Каганович начал собственную проверку в тот же вечер.

С Красной площади вернулись после трёх. Поскрёбышев принял у Орлова шинель, снял с воротника белую нитку и положил на стол два пакета. На одном стоял штамп Вышинского. Второй прислал Ягода.

— Один допрос? — спросил Орлов.

— Два экземпляра одного допроса. Из Ленинграда просят сверить до вечернего заседания.

— Кто просит?

— Вышинский. Звонил лично.

Орлов не сел. В приёмной снимали мокрые пальто, кто-то негромко спросил о венках. На этажерке у двери осталась сложенная траурная повязка. Два аппарата уже прислали разные бумаги под одним заголовком.

— Молотова сюда. Ягоду пока не вызывать. И дайте лупу.

Поскрёбышев разрезал пакет прокуратуры. Внутри лежали пять листов, скреплённых ниткой. На каждом были подписи Дроздова, Агранова, Вышинского и стенографистки. Нумерацию поставили от руки до начала допроса.

Второй экземпляр был перепечатан начисто. Семь листов, другая машинка, подписи в конце. Под заголовком стояло: «Признание А. С. Дроздова».

— Наконец имя появилось, — сказал Орлов.

Поскрёбышев подал кадровую справку. Алексей Сергеевич Дроздов, сорок два года, заместитель начальника Ленинградского управления по административно-оперативной части. В отсутствие Запорожца принимал доклады оперативного отдела и комендатуры Смольного. Отсюда оружие, пропуска, машины и первые справки оказались под одной фамилией.

Орлов сравнил первые абзацы. Дроздов признавал, что после выстрела велел забрать оружие из комендатуры, закрыть кабинет Кирова и собрать сведения о бывших зиновьевцах. Он не отрицал справку о пустом посте Борисова. Утверждал, что составил её по словам дежурного.

На третьем листе тексты разошлись.

В прокурорском экземпляре Агранов спрашивал:

«Когда вам стало известно, что Николаев связан с бывшими зиновьевцами?»

Дроздов отвечал:

«После просмотра его записной книжки. До этого я имел только общую справку по ленинградской оппозиции».

В чистовом экземпляре после этого ответа стоял ещё один:

«Указание о разработке центра получил до убийства через сотрудника Карпова. Карпов предъявил карточку исходящего и разовый пропуск секретной части».

Вопроса перед этим ответом не было.

Орлов перелистал назад. Вопросы шли по порядку. Ни в одном не спрашивалось, кто передавал указание до убийства. Карпова в первых пяти листах не было вообще.

Вошёл Молотов. Не снял пиджак, только расстегнул ворот и сел рядом с Поскрёбышевым.

— Что нашли?

Орлов подал ему оба экземпляра.

— Вот то, что будут называть признанием. Найди вопрос.

Молотов прочитал страницу дважды. Потом провёл ногтем по полю у подписи Дроздова.

— Он это подписал.

— Весь текст сразу или каждый лист?

— Начисто — только в конце.

Орлов взял лупу. Подпись на пятом листе прокурорского экземпляра и подпись под чистовым текстом начинались одинаково. В середине росчерка чистового листа перо оставило двойной след. Чернила разошлись на волокне.

— Перо цеплялось, — сказал Молотов.

— Или подпись обводили.

Поскрёбышев сверил время передачи. Первый экземпляр закончили в 10:35. Чистовой