Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

с найдёнышем друг на друга таращились? — помрачнел Линьков. Потом вздохнул. — Коля, ты понимаешь, что такими своими действиями ты подрываешь не только свой авторитет, но и авторитет всех командиров батальона? Это ж что, солдаты посмотрят на таких, как ты, и решат, что любой командир может простого красноармейца гнобить, если тот ему рожей не понравился?

— Я никого не гноблю, — нахмурился Симонов.

— Да? — кивнул ему Линьков. — Ты забыл уже, за что в эту «спецгруппу» залетел, что ли?

Симонов опустил глаза. Обиженно надулся.

— Забыл?

— Да помню я. Помню.

Линьков снова вздохнул.

— Коля, твоя главная задача сейчас — повести людей за собой. Все усилия приложить к тому, чтобы вернуть машину. Но ещё больше — чтобы экипаж остался живой. Понял? И неважно, есть в экипаже этот найдёныш или нету. Уяснил?

— Уяснил, — буркнул Симонов.

— Толя, — Линьков взял его за плечи. — Толя, гляди на меня.

Симонов глянул.

— Я слыхал, что между вами с Таней творится. Знаю, что Таня этого найдёныша водила по лагерю, — Линьков поправил шапку. — Ты в первую очередь командир, Толя. А все эти глупости в тылу оставь. Хорошо? На передовую с собой не тащи.

Симонов не ответил.

— Хорошо? — переспросил Линьков с надеждой.

— Хорошо.

— Ну вот и славно, — политрук хлопнул Симонова по плечу. — Иди, готовь орлов. Хорошо всё будет.

Симонов не проронил больше ни слова. Просто обернулся и пошёл обратно к блиндажу.

Линьков проводил его холодным взглядом.

Он уже неплохо знал лейтенанта Симонова. Симонов был талантливым командиром танка. Высший бал в училище получил. Опыт боевой наработал. Одна у него была проблема — вспыльчивость.

Никогда не думал он наперёд. Никогда не смотрел, к чему его дела могут привести. Потому и попал в «спецгруппу».

Линьков утёр подмёрзший нос рукавом. А потом обернулся и пошёл к поляне.

Сегодня он твёрдо решил, что во время выполнения боевой задачи будет зорко присматривать за Толей. Смотреть, чтобы тот глупостей не наделал. Ну и не только за ним. За этим найдёнышем тоже.

Ведь кто его знает, во что может вылиться их неприязнь в настоящем, живом бою?

* * *

Деревянный кузов ЗИС-5 бросало и швыряло на обледенелых ухабах просеки так, что зубы бились друг о друга со стеклянным стуком.

Трёхтонка шла вслепую, с наглухо выключенными фарами, едва заметно урча мотором на пониженной передаче — водитель вёл машину по памяти, боясь привлечь внимание немецких слухачей.

Нас накрыли сверху огромным, жёстким от мороза брезентом. В темноте этого импровизированного брезентового купола царила глухая, звенящая нервозность.

Мы сидели вшестеро, увязнув сапогами в брошенной на днище прелой соломе и прижавшись плечом к плечу, чтобы хоть как-то сохранить крохи тепла.

Пахло бензиновым чадом, мокрым сукном и ядрёной, приторной махоркой — Мишка Цыган судорожно затягивался в кулак, пряча огонёк, и его моложавое лицо на секунду вспыхивало багровым цветом каждый раз, когда он делал затяжку.

Все молчали. Нервы у парней были натянуты до предела.

— Смелый ты парень, найдёныш, — вдруг заговорил мрачный, молчавший почти всю дорогу мехвод. — Не побоялся летёху.

Я поднял на него глаза.

Здоровяк говорил со мной, но взгляд его упирался в дно кузова.

— Как звать-то тебя, старшина? — бросил я ему.

Мехвод зашевелился. Лениво поднял голову. Глянул на меня. Протянул огромную в трёхпалой перчатке руку.

— Стёпа меня звать, — забасил он. — Стёпа Коровин.

— Витя Бронин, — пожал я его лапищу.

Он поджал губы. Покивал.

— Я про тебя слыхал. Мне Сидорыч говорил, как ты их из-под огня вытянул. Молодец. Имени собственного не помнишь, а как танк вести — знаешь. Чего только на свете не бывает, да?

— Это точно, — я ему улыбнулся. — Например, случается так, что даже у немого всю дорогу мехвода язык развязывается.

Степан хмыкнул. Улыбнулся тоже. Потом вздохнул и погрустнел.

— Ты, конечно, парень смелый. Но зря ты так с ним, — с этими словами он кивнул на лейтенанта Симонова, сидевшего от нас через два человека, рядом с младшим политруком Линьковым.

Оба о чём-то переговаривались, но рев двигателя и стук подвески грузовика заглушали их голоса.

— Знаю, — кивнул я. — Но тише воды тоже сидеть было нельзя. Лейтенант, видать, решил всех нас похоронить ещё до того, как мы из лагеря выехали. Нужно было прикрыть ему рот.

— Это точно, — вздохнул Степан. — Ещё два слова, и боеспособность покатилась бы к чёрту. Парни бы совсем раскисли. А так, вроде бы и не до конца.

— Прорвёмся, — ответил я.

Коровин чуть-чуть помолчал. Потом, вроде бы невпопад, заговорил.

— Был у меня как-то друг. Тима Скрепов. Тимофей, значит. Тоже мехвод, — он осекся. Помолчал чуть-чуть. Продолжил: — Под Вязьмой это было. В октябре. Они в прорыв шли. Налетели на засаду в лощине.

Он замолчал, сглотнул. Потом покосился на занятого разговором Симонова.

— Командиром танка у них был один… тоже из ускоренных, породистый, — продолжил мехвод. — Всё в герои рвался. — Он вздохнул. — Перед ними две тридцатьчетвёрки тогда враз загорелись, а этот лейтенантик приказал Тимофею, мол, «Тарань кусты, там пушка!».

Я не перебивал. Сидел, глядя перед собой. Слушал.

— А Тимка, — продолжал мехвод, — он же танк кожей чувствовал. Глянул в триплекс и сказал, что нельзя. Что там наст тонкий, под снегом ручей не промёрз. Что там болотце. Что сядем на брюхо и тогда пиши пропало.

Коровин судорожно вздохнул, и его плечо рядом со мной мелко задрожало.

— А лейтенантик тот от страха умом двинулся. Решил, что мехвод Тимка, друг мой сердечный… Струсил. Так он выхватил свой ТТ, да прямо там, в тесноте, Тимке Скрепову в затылок всю обойму и разрядил… Прямо за рычагами друга моего застрелил, сволочь.

Мехвод замолчал. Боковым зрением видел я, как на его широком лице под скулами заиграли желваки.

— Сам за его место прыгнул, газ выжал, — продолжил мехвод. — И что? Через три метра их КВ в ту самую жижу по самую башню и ухнул. Там их немцы и пожгли… Весь экипаж успел уйти. Только Тима вместе с машиной там остался.

Под брезентом повисла такая тяжёлая тишина, что казалось, даже ветер снаружи на секунду притих.

— Особисты армейские потом три дня разбирались, — проговорил Коровин. — Карты