Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

Так мы и дрейфуем от острова к острову, влекомые теплым течением. Сторонимся густо населенных побережий и торговых караванов, жмемся к рыбачьим областям и разграбленным замкам, где много пищи для хутту — одних утопленников хоть заешься...

Конечно, рано или поздно мои силы истают. И я не смогу больше сдерживать натиск хищного мира на глупую пучеглазую тварь.

Тогда Ливу загарпунят какие-нибудь случайные китобои, просто так, для развлечения. А потом ее тело пойдет ко дну, где его сожрут морские рачки и блошки.

Что ж, это справедливо.

Ведь не только шелк волос таких красавиц, как Лива, делается в небесных мастерских из ласкового тепла летних дождей. Но и ласковое тепло летних дождей в свою очередь сотворяемо из текучего шелка волос таких, как Лива, растворившихся в мире без остатка.

Таким видим круговорот красоты в природе мы, ариварэ.

* * *

Недавно нас снова занесло течением в окрестности Гнезда Бесстрашных. Заныло во мне вечное мое любопытство.

Оставив Ливу медленно пировать на пляже у трупа синей акулы, выброшенного вчерашним штормом, я окатил обжору брызгами и взмыл в небо. Сквозь густеющие сумерки я устремился на свет замкового окна.

В знакомой гостиной, где прибавилось мебели и основательных роскошеств вроде бронзовых голых женщин, сидели деловитая Зара, раздобревшая Велелена и смертно постаревший папаша Видиг.

Зара жарко жестикулировала — видать, объясняла папаше Видигу нечто злободневное.

Покусывая губу, Велелена штопала кружевное покрывало из Ливиной спальни и время от времени Заре поддакивала.

Слов я не разобрал — весна запаздывала, и окна все еще оставались наглухо законопаченными. Впрочем, готов биться об заклад, что говорили они о скором замужестве Велелены.

На хорошо знакомом мне столике стояли хорошо знакомые пиалки.

В углу дичились сложенные поленницей свитки остроумца Дидо, никому в Сиагри-Нир-Феар после Ливы не нужные. Впрочем, ведь это Гнездо Бесстрашных, а не Гнездо Начитанных...

Обнаружилось в интерьере и кое-что новенькое: в кадке, расписанной каллиграфом Лои, буйно цвело лимонное дерево по имени Глядика.

Цветы его были белы, как кожа Сьёра, а их душный аромат просачивался даже на улицу. Видимо, способность проникать Глядика тоже переняла у него, у Сьёра.

Глядика смотрелось нарядно и молодо, даром что скоро разменяет четвертую сотню лет. Что ж, мое удобрение пошло дереву на пользу!

А может, вдруг подумал я, кое-что святое в Сьёре все же было. Может, перед тем как испустить дух, он все же вспоминал Ливины ни-на-кого-так-еще-не-смотревшие глаза с белесоватыми ресницами, ее заголенные плечи и раскаивался не для виду, раз такие цветы вызвал к жизни его прах...

Окончить свою мысль я не успел. Рядом грохнула железная ставня — ее сорвал со стального крюка входящий в силу ветер.

Зара и Велелена тревожно обернулись на звук.

Папаша Видиг прокряхтел свою «старостьнерадость» и поплелся выяснять, что это там гремит...

Я глянул вниз — волны все наглее облизывали пляж, где я оставил мою Ливу. Скоро будет шторм. А это значит, нам пора в открытое море.

А вот когда, следуя холмистой лунной дорожкой, мы отойдем от берега, я попробую объяснить Ливе, что такое лимонное дерево.

ПРОЛОГ

См. эпилог.

1.

... — Шнурки сначала завяжи!

— А вот за это тем более! Выбирай — одно из трех: или сразу извиняешься или два раза по морде.

— Ну, извини.

— Не верю.

— Ну, еще раз извини.

— Снова не верю.

— Тьфу! Многоуважаемый Егор Алексеевич! Товарищ Гарин! Полковник Бобович нижайше просит прощения за невинный намек, который вами, первым и единственным, истолкован как неуместный... Удовлетворен? Хоть частично? Гош?

— Вот другое дело! Верю, Вик! Частично.

— Могу для полного удовлетворения... твоего... подползти на коленях, склонить повинную голову.

— Это вряд ли! В невесомости-то? Подползти?

— Ну, допустим, в невесомости и у тебя бы не получилось по морде мне дать. Тем более два раза! Я тебе не Губарь, и тут тебе не «Охотничий зал» в Звездном.

— Не понял!

— Да все ты понял, Гош!

— Нет, я не понял, откуда ты знаешь, что Губарь на меня попёр — в «Охотничьем зале». Нас тогда двое было в сортире, он и я.

— ...А из унитаза на него смотрели проницательные глаза майора Пронина. То бишь полковника Бобовича.

— Нет, кроме шуток!

— Кроме шуток? Вас двое было? Ты мне ничего не говорил. Значит?

— Что, тебе Губарь рассказал?

— Рассказал. Губарь. Мне.

— А еще кому?

— Вот подойдем к «Алмазу» — сам у него и спросишь. Без свидетелей. Я отвернусь. И Волыну отвлеку. И обещаю из унитаза не подглядывать.

— Плохо...

— Что?

— Всё плохо! Если Губарь наябедничал кому-то еще, кроме тебя, не видать мне...

— Ну-ну?

— Да ладно, так...

— Так, да не так, Гош. Насчет вашей стычки в сортире Губарь никому не ябедничал. Тем более руководству.

— Никому?! А тебе?!

— Мне — потому что не ябедничал, а попросил через меня перед тобой извиниться. Ну, стресс, минутное затмение, нервы, лишний стакан. Короче, извини Губаря. Гош?

— А сам он не мог мне сказать? По-мужски! Почему через тебя?

— Когда? Он же сразу, через трое суток, — на Байконур, в ТКС, и — к «Алмазу». Вместе с Большой.

— Ну да, ну да...

— Он больше не будет. Гош?

— Ладно, проехали.

— Он сказал «Проехали!» и махнул рукой...

— Вик-тор! Все-таки напрашиваешься?

— Шутка!

— Плохая шутка!

— Хуже, чем про шнурки?

— Да елки-палки!!! Не шнурки это были! Тесемка от кальсон вылезла!

— О, это, конечно, в корне меняет дело! Тесемка от кальсон — абсолютно иное!

— Виктор Степаныч, почему вы все меня так не любите?

— Да ты что, Егор Лексеич! Наоборот) Обожаем! Весь советский народ! От мала до велика! В