Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Николай дрожащими руками накинул петлю на шею, тихо всхлипнул. А после зажмурился, сжав кулаки, и подался вперед, готовясь шагнуть с бревна в объятия смерти.

Партизанская зона

10 июня 1942 года

Я бросился вперед, напрочь забыв про костыль. Больная нога тут же подогнулась, обожгла от бедра до пятки вспышкой боли, но я почти не обратил на нее внимания. Проломился сквозь колючие еловые лапы, падая прямо к бревну.

Николай резко дернулся и сорвался с края вниз. Толстый сук над ним угрожающе хрустнул, прогнувшись. Веревка противно скрипнула, туго натянулась. Страшно захрипев, он дёрнулся всем телом и судорожно забил ногами над землей.

Я вцепился в его сапоги, толкнул вверх, принимая тяжесть его дергающегося тела на свои плечи, чтобы хоть немного ослабить натяжение удавки.

— Зараза! Стой, дурак! — прикрикнул я. — Угомонись, не дергайся, кому говорю!

Удерживать бьющегося в конвульсиях мужика одной рукой было невыносимо тяжело. Больная нога горела огнем, подкашиваясь под навалившимся весом. Чтобы дотянуться до узла, мне пришлось стиснуть зубы, поднырнуть под Николая, приподнимая его плечом, а самому здоровой ногой шагнуть на скользкое бревно. Выпрямившись, я лихорадочно выхватил из ножен на поясе финку и полоснул лезвием по туго натянутой пеньке над самой его головой. Веревка с треском лопнула. Николай тяжелым мешком рухнул на меня, и мы вместе покатились в сырую, пахнущую прелой хвоей грязь.

Я с трудом сел, привалившись к стволу, и судорожно растер пульсирующее болью бедро. Костыль валялся где-то в темноте. Николай лежал на прелой хвое, мелко, нервно вздрагивая. Держась обеими руками за багровую полосу на шее, он жадно хватал ртом воздух и тонко, жалобно скулил.

Ни капли жалости у меня к нему не было. Только холодное бешенство и ярость. Я подтянулся на руках, рывком сократил расстояние между нами, вцепился в ворот его рубахи и рванул на себя так, что наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Заткнись, — прошипел я ему прямо в лицо. — Заткнись, мать твою, или я тебя прямо здесь финкой прирежу, чтоб не выл тут на все болото.

Он замер, глядя на меня дикими, бессмысленными глазами. Мышцы на его измазанном лице нервно дергались, а все тело колотила крупная дрожь.

— Жить, значит, страшно? — яростно прошипел я. — Под пули не хочется, гнида? А в петле обосраться и болтаться, как падаль, с вываленным языком — значит, не страшно⁈ Ты что сделать решил? Кому легче?

— Я не могу… — выдавил он сипло, глотая слезы. — Господи, я не могу больше… Я спать не могу, мне мертвые снятся… на железке там много немцев, а если бой, нас же покрошат всех, как тогда… Я не хочу…

Я наотмашь, коротко и зло ударил его по лицу. Голова Николая мотнулась, он всхлипнул, но истерика сбилась.

— А кто хочет⁈ — я встряхнул его так, что затрещала ткань. — Кто хочет, Коля⁈ Думаешь, мне не страшно? Думаешь, Белому не страшно? Думаешь, пацанам-сиротам, которые сейчас в землянках вшей кормят, подыхать охота⁈ Всем страшно! У каждого внутри от ужаса кишки в узел завязываются! Но они завтра встанут и пойдут. Потому что если не они — то кто? Кто, я тебя спрашиваю, твою мать⁈

Я снова с силой встряхнул его.

Николай молчал. Только сбивчиво и шумно дышал, глядя на меня со смесью ужаса и какой-то детской растерянности.

— Ты кому легче сделать решил? — продолжал я давить, не отпуская его воротник. — Кому? Утром бы наши тебя нашли — прокляли бы! Тебя бы свои же в отстойник скинули, как падаль, потому что ты предатель. Ты только что нас предал, понимаешь? Ты свой ствол бросил и в петлю полез. А завтра, может, именно твоего выстрела не хватит, чтобы кого-то из наших прикрыть! Их убьют, потому что ты решил отдохнуть на веревочке!

Николай вдруг обмяк, перестал вырываться. Слезы потекли по его грязным щекам. Его губы беззвучно шевелились, но он так и не произнес ни слова. А потом резко замер, уставившись пустым взглядом перед собой.

До него начало доходить.

Я отпустил его, брезгливо вытер руку о штанину и, нашарив в темноте костыль, с трудом поднялся. Навис над ним черной тенью. Николай сидел на земле, судорожно потирая шею, и затравленно смотрел на меня снизу вверх.

— Слушай меня внимательно, Коля. Человек от животного тем и отличается, что страх свой за горло держать может, — жестко, чеканя каждое слово, произнес я. — Боишься сдохнуть — это нормально. Все боятся. Но ты свой выбор сделал. Ты не просто сдохнуть решил, ты товарищей своих бросил до боя.

Николай замотал головой, собираясь что-то промямлить, но я оборвал его:

— Молчать! Думаешь, я тебя пожалею? По головке поглажу и скажу, что ничего не было? Хрена с два. У тебя на шее борозда багровая с палец толщиной. Думаешь, командир завтра ослепнет и не спросит, откуда она? А я из-за такого куска дерьма, как ты, под трибунал не пойду. Мне моя шкура, знаешь ли, тоже дорога. И врать Белому, выгораживая дезертира, я не стану.

В глазах Николая плеснулся настоящий, животный ужас. Куда сильнее того, с которым он лез в петлю.

— Не надо… — сипло выдохнул он, хватая меня за штанину. — Брат, умоляю… Белый же расстреляет перед строем… по законам военного времени… Я исправлюсь! Я в бою…

Я брезгливо стряхнул его руку костылем.

— В бою? Где гарантия, что ты завтра в бою пулемет не бросишь и не побежишь, оголив фланг? Нет такой гарантии, Коля. Тот, кто перед боем в петлю лезет, спину товарищу не прикроет. Ты ненадежный. Ты гнилой. А нам завтра каждый ствол на счету, и каждый человек должен быть как кремень.

Николай сжался в комок, тихо и безнадежно завыв, уткнувшись лицом в грязные колени.

— Поднимайся, — скомандовал я ледяным тоном. — И веревку свою забери, как вещдок пойдет.

Он не двигался, продолжая тихо скулить. Я несильно ткнул его концом костыля в бок, отчего Коля испуганно дернулся.

— Встать, я сказал! Или я тебя прямо здесь положу, как при попытке к бегству. Встал и шагом марш к командиру. Пусть Белый решает, что с тобой делать — в расход пустить сейчас или кровью смывать заставит. Пошел!

Николай тяжело поднялся на