Валерио Эванджелисти - Обман

В этот час тепло горящих очагов и запах жареного мяса, доносившийся из дверей, привлекал множество народа к многочисленным тавернам. К одной из таких харчевен Пьетро Джелидо и повел своих спутниц. Поняв, куда они направляются, Катерина отшатнулась:

— Я надеюсь, вы не в остерию нас ведете? Дамам не пристало посещать такие заведения.

Джелидо пожал плечами.

— Какая разница? В остерии вы встретите тех же людей, что и в палаццо. Никто не обратит на нас внимания.

И в самом деле, там, куда они вошли, сутаны явно преобладали над военной формой солдат и нарядными платьями проституток. В общей сутолоке им не сразу удалось найти место. По счастью, в этот момент из-за стола поднялись двое священников и какая-то бледная и худая девица. Джелидо бросил на них недобрый взгляд и поспешил занять освободившееся место у торца огромного стола. Дамы уселись напротив.

Катерина чувствовала себя здесь довольно скверно, у нее слезились глаза от дыма. Подавив кашель, она пробормотала:

— Вот уж никогда не думала, что мне придется сидеть в таверне среди пьянчужек и проституток.

Во всеобщем гаме Джелидо услышал ее слова и нахмурился.

— Зато вы поняли, в каких условиях оказалась Римская церковь. Папство — как эта таверна: везде торгуют телами и душами.

Он обернулся направо, поглядев на мужчин на другом торце стола. Они были одеты в черное и производили впечатление людей ученых, может адвокатов или врачей, и все как один не сводили глаз с Катерины и Джулии, особенно с последней. Один из них, улыбаясь, что-то прошептал на ухо соседу, человеку лет шестидесяти, в низко надвинутом на лоб квадратном берете. Тот сложил трубочкой чувственные губы. Остальные хитро и удивленно изучали женщин исподтишка: видимо, их смутил элегантный вид обеих дам.

Джелидо был явно раздосадован, но сдержался. Он жестом подозвал служанку, совсем еще девочку, согнувшуюся под тяжестью двух кувшинов с вином.

— Когда сможешь, подойди к нам, — сказал он ей и прибавил, понизив голос: — И надеюсь, это воронье перестанет за нами шпионить.

Тут же, как по волшебству, в таверне появился чумазый мальчишка с пачкой каких-то тоненьких брошюрок в руке. Одной из них он отчаянно размахивал, выкрикивая слишком хриплым для своего возраста голосом:

— Пророчества! Пророчества на следующий, тысяча пятьсот пятьдесят первый год! С предсказаниями на каждый день, записанными мудрецом, который знает будущее!

Горожане на правом фланге стола перестали разглядывать дам и начали рыться в карманах в поисках мелочи. Довольный мальчишка сунул деньги в карман и подошел к монаху и двум дамам.

— Самый достоверный сборник! — снова закричал он. — С пророчествами всех несчастий и катастроф!

Пьетро Джелидо бросил ему монету, и его как ветром сдуло. Монах взял брошюру и положил ее на стол. Воспользовавшись тем, что соседи по столу отвлеклись, он наклонился к Джулии.

— Итак, что вы узнали от Алессандро Фарнезе? Если можете, говорите, не двигая губами.

Девушка повиновалась.

— Кардинал сказал не так уж много. Кажется, он обеспокоен той симпатией, которую новый Папа выказывает к императору Карлу Пятому. Но он также выразил надежду, что тот будет вести себя нейтрально, учитывая, что за него проголосовали прелаты, поддерживающие короля Франции.

Катерина вздрогнула. В очередной раз Джулия оказалась недопустимо умнее, чем она считала. Свежая красота дочери была просто обязана соседствовать со слабостью ума, иначе и быть не могло.

— Он так тебе и сказал? — резко спросила она.

— Да.

— Лжешь! Папский легат не мог доверить такие вещи первой же девчонке, попавшей к нему в постель.

Джулия слегка покраснела и продолжила:

— Я следовала вашим наставлениям, мама. Вы сами говорили, что мужчины, находясь с женщиной, доверяют ей такие вещи, которые никогда не доверили бы другому мужчине. Мне было достаточно шепнуть кардиналу, что он кажется грустным и озабоченным. А дальше говорил только он.

Катерина закусила губы. Между тем подошла служанка, и Пьетро Джелидо угостил ее вином, хлебом из миндальной муки и козьим мясом со специями. Потом повернулся к Джулии:

— Он что-нибудь говорил о Тоскане?

— Только мимоходом. Он сказал, что Козимо Медичи коварен. Он не любит сторонников империи, но знает, что королева поддерживает заговорщиков, которых он отправил в изгнание, таких как, к примеру, убитый в Венеции Лоренцино. Когда разразится война, Козимо почти наверняка примкнет к испанцам.

Обычно бесстрастное лицо Пьетро Джелидо выразило неподдельное удивление.

— Война? Какая война?

— Кардинал уверен в том, что король Франции Генрих Второй снова собирается вступить в войну с императором, чтобы отбить Милан и другие итальянские земли, которые потерял. Его преосвященство думает, что это вопрос месяцев.

Катерина была удивлена ничуть не меньше Пьетро Джелидо. С ее дочерью разговаривали как с опытной шпионкой. Кроме того, ее обеспокоило то, что монах буквально впился в Джулию и совсем не обращал внимания на нее. Этого она позволить не могла.

Она уже собиралась вмешаться, как услышала реплику, донесшуюся с другого конца стола:

— Я только сейчас это заметил! Этот альманах подписан моим другом! Нострадамус — несомненно, латинская транскрипция имени Мишеля де Нотрдама, с которым мы вместе учились в Монпелье!

Это произнес усатый человек в квадратном берете. Один из его сотрапезников рассмеялся.

— Я его хорошо помню! Гляди-ка, Мишель занялся пророчествами… Это он подражает тебе, Франсуа Должно быть, прочел твои «Пантагрюэлевы пророчества» тысяча пятьсот тридцать третьего года или «Великое и Благое предсказание» тысяча пятьсот сорок четвертого.

— Нет, Антуан, это написано всерьез. Тут предсказаны наводнения, войны и напасти. Впрочем, Мишель никогда не обладал большим чувством юмора.

Человек, которого назвали Антуаном, взял из рук друга альманах и внимательно прочел титульный лист.

— Гляди-ка, Франсуа, здесь написано: Мишель де Нотрдам из Салона-де-Кро. Может, он там живет. А не навестить ли его? Кто знает, помнит ли он еще Франсуа Рабле и Антуана Сапорту?

Рабле грустно покачал головой.

— Было бы здорово, но мне надо в Париж с моим кардиналом дю Беллеем, а ты должен вернуться в Монпелье читать лекции. Мы уже не так свободны, как прежде. От тех золотых времен осталась всего одна страсть. — Он покосился на Катерину и Джулию. — Да и та становится по большей части платонической. К сожалению.

Катерина не обратила внимания на эти взгляды. Она взяла со стола альманах, брошенный Пьетро Джелидо, и стала его листать. Служанку, которая поставила на стол графин, несколько бокалов и три дымящиеся тарелки, она даже не заметила.