Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

мне с каким-то завиральным аппаратом, а по настоятельным просьбам донельзя уважаемых товарищей. Которым-то уж точно сама партия велела оценивать все изобретения и достижения народного хозяйства в первую очередь на предмет повышения обороноспособности Родины. Чарный уныло кивал, признавая, что дал маху. Я думал о том, что фашисты, кажется, до сих пор не разгадали и до конца войны не узнают, как именно взлетели на воздух склады и заводы, вокзалы и фабрики Харькова, а вместе с ними —резиденция коменданта города. Сам я, правда, тоже не сильно вникал, но краем памяти знал, что радиоуправляемые мины и даже самонаводящиеся торпедные катера у Советского Союза были ещё чуть ли не в двадцатых годах. Так что исключать возможности того, что советская наука вслед за медициной сделает неожиданный рывок, было нельзя. Я помнил глаза Марка Григорьевича, помнил, как многозначительно переглядывались они с Александром Ильичом Шифманом, неумело пытаясь скрыть это от чуть сощурившегося и пригнувшегося, как взявшая след гончая, Царёва. Это были настоящие учёные, профессионалы. Если из дефибриллятора можно будет сделать оружие массового поражения — они непременно справятся.

— Радость моя, я сегодня… как бы это так сказать-то… — да, вопрос и впрямь был оригинальным до крайности. И опыта у меня в таком точно не было.

— А ты правду скажи, Вань. У тебя это отлично получается, даже когда правда та дерьмовая, — не оборачиваясь, ответила жена.

Она мыла в раковине посуду, передавая одну за другой тарелки мне. Я протирал их полотенцем и ставил в полку, на плашку с набитыми рейками. Привычной мне сушки из проволоки тут не было, ни тут, ни в Тамбове, ни в одном из наших домов там. Вспомнилось неожиданно, как один приятель спрашивал у меня, планируя быть проездом в Москве: «Пришли адрес свой, я заскочу, если буду рядом. Хоть на дом твой погляжу.» А я тогда ему ответил: «Дом — это место, где тебя любят и ждут. У меня, Даня, логово. Или конура, если день дерьмовый выдался».

— Ты даже когда ранбольному говоришь о том, что ему ампутируют руку или ногу, они почему-то начинают радоваться, как дурачки, — хмыкнула она.

— Ну так а чего бы и не порадоваться, если своими глазами видят, как по госпиталю санитарят бойцы из выздоравливающих, и половина из них — на липовых ногах, — объяснил я. Самому мне это казалось вполне нормальным и аргументированным объяснением.

— Ну да… а ещё что они, что вторая половина, говорят втихаря про Николины чудеса. Которые он, чёрт антинаучный, взялся плодить с завидным постоянством!

— Чойта я антинаучный-то? Даже обидно! — в шутку нахмурился я, принимая очередную тарелку, глубокую, с синими цветами по канту в двух местах.

— Ну а какой ещё? Ни один учёный до того не допетрил, только ты, весь такой из себя красивый и нежданный-негаданный… Так, а выходит, с тем, что ты — чёрт, не споришь?

Она закрутила туго кран и потянулась за полотенцем, что висело у меня на плече.

— Ну, если красивый, то чего спорить-то? — я притянул жену к себе, обнимая крепко.

— Не зазнавайся, тебе не идёт. Так чего ты там хотел сказать-то? — после поцелуя вернулась к теме она.

— Мне сегодня придётся задержаться. Мы с товарищами пойдём в баню, — да, бывает, что правда звучит так, что лучше б и вовсе не звучала, конечно.

— А я тут причём? Или ты меня не зовёшь потому, что часть товарищей — неверные ленинки, как те двоюродные жёны Банкина?— она подняла бровь, обозначая крайнюю степень подозрения.

— Да окстись, Оксь! — аж дёрнулся я. — У меня жена молодая и красивая, с какого бы мне перепугу с чужими бабами по баням вышивать?

— Ну, чужая ж душа — потёмки, как люди говорят. Бывает, что тянет некоторых на сомнительные подвиги. Но это, вроде, когда годы подходят из той поговорки про седину и беса в ребро. Тебе-то, наверное, рановато пока…

— Это да, гормоны на каждого по-разному влияют, конечно. Некоторые, вместо того, чтоб своим жёнам цветы дарить и праздники устраивать, в силу которых те становятся добрыми и ласковыми, начинают зачем-то радовать чужих. А потом удивляются, с какого это хрена им дома не рады, — эта дилемма меня всегда искренне удивляла.

— Мудрый ты, Ваня Николин, аки змей, — склонила она голову к плечу, улыбаясь.

— Да хоть горшком назови, только в печку не ставь, — уткнулся я носом в её волосы над самым ухом. Вдыхая тот самый аромат ландыша, что давно стал родным.

— В печку ты, колобок тощий, и сам лезешь почём зря, в самый жар, — она потёрлась носом мне о ключицу, встав на цыпочки. — В прошлый-то вон раз Блинов когда за топор взялся, я думала — помру.

— Я ещё раньше так подумал, когда он только в парную в первый раз зашёл. И до этого, утром, когда ногу рвануло. И до этого раз несколько бывало, — задумчиво ответил я.

— Ну вот видишь? — женская логика никогда мне не давалась. Не далась и сейчас. — Если столько раз из-под самой смерти выходил, то и нынче нечего бояться. Тем более, если в бане не будет посторонних баб. И в принципе не будет баб!

Гостей встречали у крыльца, я и товарищ «секретарь». У меня подмышкой был настоящий кожаный портфель с пряжкой на ремне, настойчиво подаренный Зайцевым. Там были два веника, дубовый и берёзовый, которые передал Ненашев, полотенце и простыня. Их положила Оксана, достав из тех тюков, что притащил вместо меня из прачечной Коля, и то, что на них чернели прямоугольники штампов госпиталя, ничуть их не портило.

Кроме нас двоих, париться пришли четверо. Двоих я знал, и обе эти пары смотрелись на пороге санпропускника эвакогоспиталя одна страннее другой.

В первой о чём-то негромко беседовали на ходу начальник облуправления НКВД и фотокор Дэйли Мэйл. Джеймс приветственно помахал мне рукой, едва завидев, и что-то сказал второй паре.

Одним там был невысокий, аккуратный, с усиками, как у Эркюля Пуаро, мужчина с умными и усталыми глазами врача. Поэтому я и не удивился, когда Смит представил его, как Саймона Тейлора, доктора из посольства Великобритании. Второй был моложе всех, примерно моих лет, может, на год-два старше. Его, долговязого и ощерившего в дружелюбной, но вполне конской улыбке, длинные зубы, представили, как медбрата военной миссии по