Константин Радов - Жизнь и деяния графа Александра Читтано, им самим рассказанные
В недавних посягательствах на линию ногайские мурзы убедились, что грабеж русских селений более не окупается: взятый ясырь не покрывает потерю воинов. Степняки прониклись достаточным уважением к нашей силе, чтобы удерживаться от набегов. Надолго ли? Бог весть. Открыв беспокойным соседям путь мирного обогащения, мы сковали бы псов войны золотой цепью. Да и доходы обещали быть неплохими: цены на шерсть в Тамани уступали московским троекратно, в глубине земли - до десяти раз. Это ежели пересчитать на деньги: крымские бродячие купцы, именуемые кирджи, которые ведут здесь торговлю, большей частью не употребляют монеты и меняют товар на товар.
Давняя моя мысль о скупке черкесских рабов тоже была испробована, но выгоды не принесла. Дело в том, что это племя славится красотой. Черкешенки, прекраснейшие из женщин, задорого покупаются в гаремы. Юноши в равной мере служат извращенной похоти магометан: каждый черкес, сделавший карьеру в Константинополе, начинал как любимец одного из османских вельмож. Сия людская порода настолько ценится у турок, что за молодого невольника из Черкесии продавцы спрашивают вдвое дороже, нежели за грузина или абхаза. Приобретать их просто для работы - чистый убыток, тем более что трудолюбием кавказские народы не блещут. Зрелые мужи, мало интересные работорговцам, среди живого товара редки: больше приходит в Азов вольных изгнанников, спасающихся от кровной мести, но те предпочитают поступать не в работники, а в казаки. Присущее горцам безразличие в делах веры немало сему способствует. Казачество тоже не склонно оглядываться на небеса: на Дону в то время священников было настолько мало, что даже я счел необходимым написать Феофану с просьбой исправить вредное для государства упущение.
Условия мирного трактата не принесли неожиданностей. Медиация французского посла виконта д'Андрезеля скорее благоприятствовала туркам. Инструкции, присланные нашим пленипотенциариям из Петербурга, также склоняли к уступчивости: в Персии Российская империя претендовала только на прибрежную полосу вдоль Каспийского моря. Требования вернуть Картлийское царство Вахтангу, учинить Эривань и Шемаху нейтральными и остановить поход на Гянджу выдвигались только для торга. Их сняли в обмен на признание Кабарды за Россией и допущение наших торговых судов в Кафу и Тамань. Скромность была следствием разочарования: преувеличенные надежды получить доступ к сказочным богатствам Востока сменились желанием выбраться поскорее из этой задницы, в которую по глупости влезли. Визирь, со своей стороны, рассчитывал освободить руки и подчинить султанскому величеству всю Персию целиком, за исключением малозначительной русской доли. Дипломаты поладили быстро, дело стало за высочайшим утверждением.
В ожидании ратификации меня стали одолевать мысли, под каким бы претекстом съездить в Богородицк для встречи с Голицыным. Обсудить было что - но из столицы внимательно следят за такими встречами и не любят, когда генералы меж собой сговариваются. Впрочем, государыня сама сотворила прекрасный повод: по заключении мира князь наконец-то получил фельдмаршальский чин, с коим грех не поздравить лично. Подарив великолепную черкесскую саблю, я выразил Михаилу Михайловичу искреннюю радость и честно вытерпел торжественное застолье. Но возможность побеседовать вдали от посторонних ушей сразу не представилась. Ну и ладно: куда нам спешить? Этот город, выстроенный мною поверх маловажной крепости, я ощущал родным в большей степени, чем любое другое место на земле. Благожелательное гостеприимство Адриана Козина, пережившего на комендантском посту все бури, бушевавшие в высших сферах, напоминало о днях молодости и надежд. Только густая седина, выглядывающая из-под скромного паричка хозяина города, служила свидетельством неумолимого течения времени. На обеде у фельдмаршала всплыл еще один пришелец из прошлого.
- Ваше Превосходительство, Александр Иваныч?!
- Петро?! Здоровэньки булы! Как поживают украйны польские? Татары тем летом сильно вас погромили?
- Та ни... Краем пройшлы. От ляхи жмуть, просто беда! При Петре Алексеевиче сидели тихо, как мухи мертвые - а как государь соизволил преселиться в небесные чертоги, так и спочали нос подымать: всюду радость, стрельба и попойки. Паны казачьи земли заезжают, православных гнут под себя. Саблей и плетью вводят унию...
Подошел унтер с кувшином, из-за плеча наполнил опустевший кубок. Старый есаул омочил венгерским сивые усы, взглянул просительно:
- Кто бы Ее Императорское Величество умолил протестацию сделать королю, дабы сей злобе и алчности предел поставить. А то ж пропадет Белоцерковщина, и все Правобережье с нею. Одни в гайдамаки пойдут; другие в надворные казаки, магнатам в услужение, - и восстанет брат на брата, аки Каин на Авеля...
- Петро Григорьич, рад бы помочь - да не послушают меня ТАМ. Кто такой Сапега, тебе надо рассказывать?
- Ян Казимир? Клеврет Лещинского, ярый ненавистник православия.
- А то, что князь Александр Данилович старшую дочку за его сына сосватал, знаешь? Да еще, по слухам, Светлейший на Курляндское герцогство облизывается, и потому нуждается в дружбе поляков. Вот теперь подумай, какое в Санкт-Петербурге настроение, и станут ли первые люди за казаков вступаться. При государе Алексее Михайловиче у бояр сомнений не было, кто им ближе - православные хлопы или римской веры шляхта. Теперь все иначе: скорее, сословный дух перевесит. Не дождетесь вы заступничества. Хотел бы ошибиться, но это вряд ли.
- Куда ж деваться, господин генерал?
- Переходите в российские земли. На Ингул или Буг. Или в днепровские низовья, к Таванскому городку. На этой границе теперь спокойно: Менгли-Гирей по весне из Крыма не вышел.
- Да те полки, у них одно имя казачье - а воли казачьей нет.
- Хотите воли - пожалуйте на Терек. Или на Куму, меж калмыков и Кабарды. Найду вам место.
- На Терек? Чтоб каждый день кровью умываться?!
- А ты чего хочешь? Покой и волю вместе? Так не бывает.
Загрустил есаул. Жаль было его огорчать - но обманывать ложной надеждой казалось бесчестно. А ожидать добра из Петербурга... Вот удивительно: при Екатерине близость к трону таких корифеев дипломатии, как Толстой, Головкин и Остерман, не сообщала иностранной политике нашей ни капли ума и дальновидности. Главные идеи - на уровне прачки или стряпухи, попущением небес очутившейся у власти: помочь зятю, герцогу Голштинскому, в приобретении Шлезвига, или помочь старому другу Данилычу в приобретении Курляндии... Какая польза от этого России? Боюсь, никто даже не задумывался. Помимо прочего, оба дела велись настолько неловко, что ничего, кроме позора, империи не принесли. Заступничество за православных, гонимых в Польше и Венгрии, могло бы стать путеводной звездой, центром духовного единения всех сословий - но болезнь зашла слишком далеко, до полной потери правителями государственного смысла. В особенности новые люди, выдвинутые Петром, утратили без него всякий компас и преследовали одни приватные цели.