Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин
В теплушках жили как умели.
Спали на нарах в два яруса, на соломе. Играли в домино на снарядном ящике. Ходили на станциях за кипятком с чайниками и котелками — кипяток был главной ценностью пути, и очередь к титану на любой станции была длиннее любой другой очереди.
Пели. За девять суток батарея перепела всё, что знала, и Ковалёв с удивлением обнаружил, что знает слова примерно половины и что подпевает машинально.
На пятые сутки, где-то за Мичуринском, в теплушку явился Хамидуллин с новостью: на станции меняют.
Меняли всё на всё. Местные бабы выносили к эшелонам молоко, вишню, ранние огурцы, варёные яйца, сало; бойцы отдавали мыло, махорку, трофейные ножи, немецкие зажигалки, иногда сапоги. Сычёв, естественно, возглавил операцию и вернулся с двумя вёдрами вишни и ведром молока, отдав за это, как он выразился, «немного лишнего».
Что именно было лишним, Ковалёв уточнять не стал.
Вишню ели весь вечер, всем эшелоном, выплёвывая косточки в открытую дверь. Тюрин объелся и потом всю ночь страдал, и над ним издевались до самого Борисоглебска.
На восьмые сутки их разбомбили.
Это случилось на рассвете, на перегоне: шесть Ю-87, пришедшие вдоль полотна, и три захода.
Ковалёв успел сделать единственное, что успевают в таких случаях, — заорать «воздух!» и вытолкать людей из теплушек до того, как встал первый разрыв. Эшелон остановился, люди посыпались в стороны от насыпи, и потом двадцать минут в поле, в некошеной траве, каждый лежал отдельно, вжавшись, и слушал, как это работает.
Он лежал и считал заходы, и на третьем поймал себя на мысли, которая была первой за войну мыслью не командира, а человека: как хорошо, что здесь высокая трава.
Попали в паровоз и в две теплушки. Паровоз выпустил пар и сел. Одна теплушка загорелась.
Дивизион потерял девять человек убитыми и четырнадцать ранеными, ни одного орудия — платформы уцелели, потому что бомбили голову эшелона.
Хоронили тут же, у насыпи, в некошеном поле, и Ковалёв, глядя, как Сычёв записывает координаты — «перегон Поворино — Филоново, километровый столб 214, справа по ходу, тридцать шагов от полотна», — думал, что за год научился считать это нормальной работой и что это, вероятно, и есть самое страшное, что с ним произошло.
Степь он увидел на девятые сутки, при выгрузке, и она его оглушила.
Он знал, что такое степь. Он видел её в прошлой жизни — из окна поезда, из машины, с высоты. Он даже воевал в похожей местности, только там были горы по краям.
Но одно дело — знать, и другое — стоять посреди неё с двенадцатью орудиями и понимать, что тебе тут негде спрятаться.
Она была плоская. Не совсем плоская — с длинными пологими волнами, с балками, с редкими курганами, — но по сравнению с Подмосковьем это была бильярдная доска, залитая солнцем, до горизонта, без единого дерева.
Видимость — пять километров. В любую сторону.
— Мать честная, — сказал кто-то за спиной. — А где ж тут прятаться?
— Негде, — сказал Ковалёв.
Он сказал это буднично, но внутри у него в эту секунду шла быстрая и очень неприятная переоценка всего, что он знал.
Три позиции? В лесу под Ельней ложная позиция обманывала, потому что настоящую было не видно. Здесь видно всё. Здесь ложная позиция обманет только на первый раз и только если сделана идеально.
Смена позиции после второго выстрела? Здесь смена позиции — это триста метров по открытому, на виду у наблюдателя, который сидит на кургане с биноклем.
Маскировка ветками? Веток нет.
Фланговый огонь из кустов на трёхстах? Нет кустов. Есть балка, если повезёт, и есть высокая трава, которую сжигают первым же зажигательным.
Отрыть окоп? Земля — сухая глина с солью, лопата берёт её как камень.
Он стоял посреди этого простора и понимал, что вся его система, выстроенная за год в лесной и деревенской местности, здесь работает процентов на сорок и что переделывать её придётся немедленно, на ходу, без времени и с чужими потерями.
Первое, что он сделал, — построил дивизион и сказал прямо:
— Товарищи командиры. Всё, чему я вас учил, работает здесь наполовину. Не потому, что было неправильно, а потому, что было для леса. Здесь другая земля. Учиться будем заново, и учиться будем быстро, потому что у нас нет ни леса, ни времени.
Второе — он поехал смотреть местность и провёл в седле трое суток, объехав тридцать километров фронта, отведённого их армии, и не слезая с лошади по десять часов.
И записывал.
Балки. Здесь всё решали балки — овраги с пологими краями, невидимые с расстояния, пока не подойдёшь вплотную. Балка длиной в километр вмещала батарею со всем хозяйством, и с трёх километров её не было видно вовсе. Он нанёс на карту двадцать восемь балок, промерил их глубину и записал, какая для чего годится.
Курганы. Скифские, древние, круглые, разбросанные по степи. С кургана видно на десять километров, и на каждом кургане уже сидел чей-то наблюдатель — наш или немецкий.
Вода. Это оказалось хуже всего. Вода была в редких колодцах и в речках, до которых иногда было двенадцать километров. Лошадь пьёт сорок литров в сутки. У него шестьдесят четыре лошади. Он считал воду так же тщательно, как снаряды, и это была совершенно новая для него бухгалтерия.
И солнце. Оно вставало в четыре и садилось в двадцать один, и все семнадцать часов над степью висела немецкая авиация, и всё, что двигалось днём, она видела.
Отсюда следовал вывод, который Ковалёв сформулировал на третьи сутки и записал первым пунктом нового раздела тетради:
«В степи все передвижения — ночью. Днём — только то, что нельзя отложить. Дневной марш батареи в открытой степи есть подача заявки на собственное уничтожение».
Двенадцатого июля дивизион занял позиции у хутора Осиновский, прикрывая переправу через речку Чир, и вот тут-то Сычёв и стал королём.
Потому что в степи не было дерева.
Ни одной жерди. Ни одного бревна. Ни одной доски. Хутор состоял из глинобитных хат под соломенными крышами, дрова в него привозили, и топили здесь кизяком — сушёным навозом, — а всё, что можно было разобрать на дерево, уже разобрали проходящие части.
А в хвосте дивизионного обоза стояли две повозки, гружённые подмосковными жердями и горбылём.
Сычёв выдавал этот лес поштучно, под запись, как выдают золото.
— Товарищ старшина, дай четыре