Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

— Спасибо, Таня. Вы тоже, как всегда, прекрасны.

— Ой, да ладно вам! — Она рассмеялась, принялась неловко поправлять выбивающиеся из-под косынки светло-русые волосы. — Скажите тоже… Ой! А я слыхала, как вы сегодня ночью управились с тем танком! Ох! Страху-то, наверно, было! Да?

По голосу и поведению Тани я сразу заметил, как она напряжена. Как неудобно ей быть рядом со мной. Как изо всех сил молодая медсестричка старается не выглядеть передо мной как-нибудь по-дурацки.

Однако я ничем не показал, что прочитал скованность в её поведении.

— А вы что-то хотели? — весело склонив голову набок, спросила она.

— Я ходил в блиндаж, где раненых держат, — проговорил я. — Скажите, куда перевели ту девчонку, что я привёз?

— А? Что? — Таня как-то странно округлила глаза от удивления.

Её улыбчивое, симпатичное и раскрасневшееся от мороза лицо вмиг посмурнело.

— Ту девочку?

— Да. Её не было в блиндаже, — пожал я плечами. — Никто из парней не знает, куда она девалась.

Лицо Танино теперь просто потемнело. Девушка опустила глаза.

— Дело в том, — она помялась немного, сглотнула. — Дело в том, что её не перевели.

Я нахмурился.

— Так, — поджал я губы. — И где ж она делась?

Таня погрустнела, опустила глаза и принялась носком своего валенка ковырять обледенелую корку на тропинке.

На ее щеках проступил густой румянец, и непонятно было, дело только в морозе, или же мой вопрос по-настоящему обеспокоил ее.

Я решил, что дело именно в вопросе, ведь видел, как она явно подбирала слова, чтобы ненароком сказать что-нибудь не то.

— Увези ее, Витя, — тихо, со вздохом произнесла она, с трудом обнимая свои широкие от пуховика локти. — На рассвете санитарный обоз ушел до железнодорожной станции, а там всех тяжелых и беженцев в тыловой эвакогоспиталь определили.

Я молчал, глядя на девушку. Таня мялась, будто бы не решаясь глядеть мне в глаза.

— Доктор сам документы подписывал. Состав идет прямиком в Поволжье, в город Ульяновск, — она шмыгнула носом, но тут же поторопилась продолжить, словно бы желая сгладить углы этой колючей новости: — Там госпитальная база огромная, детские распределители работают, снабжение хорошее. Не переживай, доктор обещал, что там ее точно выходят, поднимут на ноги. В тылу сейчас спокойнее, кормят сытно.

— Ульяновск, значит, — повторил я вслух. — Ну ладно. Хорошо.

Я стянул танкошлем, провел ладонью по затылку, приглаживая примятые шлемофоном волосы. Надел обратно.

Таня тем временем сделала шаг вперед по снегу, придвинувшись ко мне почти вплотную. От нее пахло земляничным мылом и чистым хлопком.

Она робко протянула руку, коснулась пальцами замасленного рукава моей новой верблюжьей телогрейки и тут же отдернула ладонь, смутившись своей смелости. Глаза ее блестели, дыхание стало частым и каким-то прерывистым на холоде.

— Витя, я ведь… я ведь поблагодарить вас хотела, — ее голос задрожал, она смотрела на меня снизу вверх, и в ее светлых зрачках появилось столько девичьего, беззащитного тепла, что мне показалось, из глаз ее вот-вот брызнут слезы. — За вчерашнее. У нашего блиндажа. Помните?

— Помню, — тихо ответил я.

— Симонов этот… младший лейтенант… — она прочистила горло. — Я знаю, он неплохой человек. Но…

Я молчал.

— Он ведь проходу мне не давал, за руки хватал. Работать мешал. Если бы не вы… — она осеклась. — В общем… Не нравился он мне. По-человечески не нравился.

— Понимаю.

— А сегодня утром я его на поляне видела, — голос Тани стал тише. В нем зазвучали обиженные нотки. Казалось, будто бы девушка ожидала от меня совсем других слов. — Он на меня даже не посмотрел, мимо прошел, только зубами скрипнул. И все.

— Я рад, — улыбнулся я сдержанно, — что у вас, Таня, все налаживается.

Девушка улыбнулась, ее лицо озарилось каким-то внутренним, робким светом.

Она сунула руку в глубокий карман своего ватника, достала оттуда небольшой бумажный сверток и протянула его мне. Руки ее сильно дрожали на морозе, бумага шуршала в тишине лесной просеки.

— Вот, возьмите, пожалуйста, — тихо проговорила она, суя сверток мне прямо в брезентовую рукавицу. — Это сахар колотый, я у старшего фельдшера из пайка выпросила. Вам в дорогу надо, завтра ведь опять в бой. И еще… я рукавицы вам теплые свяжу, шерстяные. Чтоб под броней руки не мерзли.

— Спасибо, — тихо бросил я. — Но у меня уже есть.

— Нет, я свяжу, — настояла девушка, по-смешному сердито сдвинув бровки. — В этих, небось, пальцы коченеют на ветру. А в моих никогда таких не будет! Вот увидите! И потом, должна же я вас как-то отблагодарить за вашу помощь?

Я хмыкнул. Потом вздохнул.

— Ладно. Спасибо вам, Таня.

— Вы только вернитесь, ладно? — с наивной строгостью сказала она.

— Куда ж я денусь? — улыбнулся я.

— Нет-нет! Пообещайте! Знаете, сколько у нас молодых ребят танкистов домой не… — Она осеклась. Поджала губки и тихо продолжила: — Пообещайте, что вы из любого боя вернетесь. А иначе, как же я вам ваши варежки отдам?

— Хорошо, — бросил я, немного помолчав. — Я вернусь.

— Дайте честное слово!

— Честное слово, — улыбнулся я.

Девушка не ответила. Она опустила взгляд, переступила с ноги на ногу, разминая у груди свои одетые в варежки ручки.

Я держал в руке тяжелые куски сахара и молчал. Молчал, потому что прекрасно видел — передо мной стояла чистая, влюбленная девчонка, которая смотрела на меня как на своего единственного защитника.

Сколько лет живу, а до сих пор удивляюсь, как просто бывает запасть какой-нибудь молодой девчонке в душу.

Но западать я не хотел. Не хотел, потому что она не заслуживала ни по кому тосковать.

Я прекрасно знал, знал, как горят тридцатьчетверки и как плавится каленая сталь под ударами тяжелых немецких пушек.

Знал, насколько тяжело выбраться из подбитого танка, когда вокруг кипит бой.

И не хотел давать ей ложную надежду. Не хотел, потому что считал, что крутить романы здесь, в этом месте, в это время, да еще и с такой молоденькой девчонкой, которой едва восемнадцать лет стукнуло, было бы чистейшим, эгоистичным скотством.

Завтра я могу остаться в обгоревшем корпусе, где-нибудь в чистом поле. И что же с ней будет тогда?

Нет. На такой