Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– Ясмина, – девушка присела в вежливом книксене. – Мы с Томой подруги.

– Андрей Соколов, – отрекомендовался я.

Секундной заминкой, пока мои извилины решали вопрос статуса, воспользовалась Яся. Обворожительно улыбнувшись, она представила меня:

– Томин жених!

– О-о! – мигом оживился «Вернер Гугович», и крепко пожал мне руку.

Я отзеркалил его улыбку, борясь с желанием отшлёпать Яську, и мы вошли в тесное парадное. Втиснулись в лифт.

– Хорошо, что все мы – худые! – хихикнула девушка, а я даже ущипнуть её не мог, куртка мешала.

У порога Томиной квартиры мы задержались, словно не решаясь войти, но дверь распахнулась сама, от толчка хозяйской ладонью.

Фрейлен Гессау-Эберляйн стояла навытяжку, изрядно побледнев. Вобрав глазами всю нашу троицу, Тома выделила меня – я уловил тёплый блеск – и сфокусировала взгляд на Эберляйне.

– Здравствуй… дедушка, – вытолкнула она, преодолев некий внутренний барьер.

И обоих словно расколдовали – спали чары неловкости, и дед с внучкой обнялись на пороге. Как родные.

– Здравствуй, Тома, – молвил старый Вернер, часто моргая.

– Проходите! – рассмеялась юная хозяйка, уступая место гостям. – Проходите все! И давайте радоваться!

Геноссе Эберляйн сочетал в себе интеллигентскую утончённость и пролетарскую простоту. С ним было легко, и вскоре от общей неловкости остался лишь налёт, оставленный первым знакомством. С непривычки.

Двумя часами позже, когда гости отдали должное безупречному пюре да отменной куре с подливкой из трав (а заодно и солёным помидорчикам от тёти Дины), разговор за столом незаметно перешёл от тем общих и обтекаемых к более тонким материям.

– Я нисколько не виню Жози, – негромко проговорил Вернер, опуская взгляд. – Она всегда была очень решительной дамой. Энергичной, пылкой – и чрезвычайно принципиальной. Уж не знаю, как сейчас, а в молодости она не признавала полутонов и оттенков. Всё в её мире было чётким и однозначным – белое и чёрное, свет и тень, лёд и пламень. И, когда в сорок восьмом я уехал в Германию по решению Коминформа[21], Жози сочла это разрывом. Хуже того – предательством. Я слал ей письма из Берлина, но после десятого или одиннадцатого по счёту послания, получил единственный ответ. На сложенном вдвое листочке из тетрадки, точно посередине, была выведена строка: «Ты для меня умер». Всё, больше я не писал. Следил за жизнью Жозефины и Эрни через друзей, через знакомых… Иногда получал открытки от тёщи – Фрида всегда была себе на уме. Когда мы с Жози жили вместе, она не принимала зятя. Вечно губы поджимала. Но почему-то расположилась ко мне, когда я уехал! Большое ей спасибо за ту фотографию, где Эрнест с мамой, в пионерском галстуке… Ему там лет двенадцать…

– Ты сильно скучал? – Тома зазвенела выставляемой на стол посудой.

– Первые годы – да, очень сильно. Пару раз хотел всё бросить и вернуться! А как? И куда? Нас, будто разведчиков в тылу врага, связывали обстоятельства. Да мы и были разведчиками… Особенно Жози. Я – так… Ну, разве что секреты переводов хранил. – Эберляйн усмехнулся. – Меня даже прозвали «голосом Хрущёва»…

– Дед, я обязательно поговорю с бабушкой! – блеснула глазами внучка. – Нельзя же так!

– Не буду отнекиваться, – грустно улыбнулся «дедушка Ве́рни». – Мне бы очень хотелось увидеться с Жози… Даже не поговорить, а просто увидеть её! Понимаю, что тридцать лет прошло, так ведь и я не молодею… И… Да, Тома, я приглашаю тебя в гости! Приезжай в Берлин, как только сможешь – и захочешь!

– Ладно, деда! – совершенно по-девчоночьи захихикала Мелкая. – Обязательно!

– Я очень рад, что встретился с тобой, Том. С дочкой Эрни, – мягко сказал Эберляйн. – И буду ждать твоего визита. А засим позвольте откланяться!

«Деда Ве́рни» мы провожали вдвоём с Ясей – у Томы глаза были на мокром месте – и долго махали вслед отъезжающим «Волгам». А когда стоп-сигналы, калившиеся красным, растаяли в полутьме арки, Ясмина сказала задумчиво:

– Знаешь, что было бы наилучшим вариантом? Проводить Томку в Берлин не одну, а вместе с Жозефиной Ивановной…

А я ощутил сильнейший позыв хоть как-то обелить свою зловредную натуру, не мучать бедную Яську собственническими переживаниями, да ещё напоказ.

– Ясь… – я нежно притиснул девушку. – Ты только фамилию не меняй, ладно? И Тома пусть свою оставит…

Ясмина неожиданно хихикнула.

– А я позавчера предложила Маркову зваться Акчуриным! – живо заговорила она. – А тот ни в какую! «Не хочу, не буду!»

– Ну и дурак, – фыркнул я. – Мог бы стать дворянином безвозмездно, то есть даром! Ну, что? Пошли?

Яся повернулась ко мне. Положила ладони на мои щёки и нежно поцеловала, едва касаясь губ.

– Я сама! – выдохнула она. – Тут метро рядом совсем. А ты поднимайся к Томе.

– Ясь…

Девушка крепко закалачила руки вокруг моей шеи, и сбивчивый шёпот опалил ухо:

– Я очень люблю тебя, Дюш, и никогда не брошу! Даже не надейся, хи-хи… А Тома, правда, тебя ждёт! Иди…

Отступив, Ясмина послала мне воздушный поцелуй, и сбежала по лестнице, быстро-быстро перебирая ступеньки. Зашагала, удаляясь, а я послушно вернулся к лифту, похожему на нишу в стене. Палец утопил клавишу с цифрой «8».

«Ровно через полтора года перееду сюда насовсем… – напомнил я себе. – Интересно, а фрау Гессау-Эберляйн в свадебном платье влезет в эту кабину, да ещё вместе со мной?..»

Лифт замер, дверцы разъехались, а мысли обнулились – на пороге нашей квартиры стояла Тома.

Она сияла от счастья. И ждала меня.

Вторник, 4 марта. День

Ленинград, угол Большого проспекта и 11-й линии В. О.

Снег потихоньку таял. Серел на слабом солнцепёке, за ночь покрывался хрусткой ледяной корочкой, а к полудню ещё пуще проседал, оплывая и сочась холодной влагой.

И лёд в каналах набухал – местами бледно-зелёный или цвета снятого молока, он расходился синеватыми трещинами, стеклисто блестя талой водой.

Долгая ленинградская весна не слушается календаря, может и на Восьмое марта снегом забросать. И будет тянуть, тянуть, боязливо, с опаской отвоёвывая у зимы по градусу, по половинке градуса, по четвертинке…

А люди всё равно радуются! Робкому теплу, разлитому в сыром воздухе, неявному запаху прели, даже собственной тени – стало быть, солнце и светит, и греет. А там и до летней жары недолго…

– Хорошо… – вымолвила Тамара, жмурясь и подставляя лицо солнцу. – Правда, Ясь?

Ясмина шла справа от меня, немного уклоняясь, чтобы не мешать, но шагала в ногу. А Тома ступала слева, часто касаясь моего бока то бедром, то плечом, словно желая лишний