Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Ждём завтра дипломатическую почту, Джеймс, — сказал Игнатов, поднимаясь.

Под один локоть его поддерживал Блинов, под второй — я. Он не отдёргивал рук, не сбрасывал наших пальцев, делая вид, что это так всё и было задумано.

— Обращение поступит с утренней корреспонденцией, — кивнул Смит. — Что по школе?

— Ждём вашу пару дополнительных кандидатов, с реальным опытом врачебной работы, — ответил «секретарь», не покосившись, в отличие от меня, на запыхтевшего Остина Пауэрса. То есть Джастина, конечно. — После краткого интервью с товарищем Николиным они смогут приступить к обучению, полагаю. Товарищ Тэйлор может начать посещать занятия с первого учебного дня, команду я дам.

— Отлично, — фотокор поднялся с видом настолько лондонски-протокольным, что даже простыня через плечо его не портила. — Благодарю за чудесный вечер, товарищи. Всего наилучшего!

Британская делегация покинула советскую баню санпропускника при Куйбышевском эвакогоспитале с такими же постными лицами, как и у него. Только мы с доктором Тэйлором перед их спешным отбытием перебросились парой фраз.

— Спасибо, коллега. Всё-таки опыт работы при посольствах и дипмиссиях — великое дело. И ваш инвентарь — это просто чудо.

— Не стоит благодарить, я ведь просто делал свою работу. Точнее, просто помогал вам делать вашу… нашу, — развёл руками он. — А что набор мой чуть шире обычных, предписанных стандартными протоколами, так вы всё верно сказали. Находясь на территориях Короны, что расположены в чужих землях, вдали от цивилизации, нужно всегда быть готовому к любым неожиданностям.

— Как и в работе военного врача, Саймон.

И мы пожали друг другу руки.

— И всё? — с недоумением спросил я у Игнатова, когда за британцами закрылась дверь и прошло время, достаточное для того, чтобы Блинов со вздохом поднялся, потёр ладонями лицо, дошёл до висевшей на крючке шинели и достал из неё бутылку беленькой.

— А ты чего хотел? — как-то обречённо кивнув посмотревшему не него вопросительно Афанасию Сергеевичу, переспросил «секретарь». — Чтоб мы тут поздравительный адрес их Черчиллю состряпали? Или засели письмо советских чекистов американскому президенту писать?

Блинов расставлял стаканы, обычные, чайные. Мне уже в который раз подумалось о том, что привычные с детства гранёные, были бы куда лучше. Но их, оказывается, ещё не придумали. Надо же, а я-то думал, что они вечные, всегда были, испокон веков…

— Сегодняшняя встреча тоже была по большей части установочной, Ваня, — Игнатов смотрел, как разливал скупыми, экономными движениями, Блинов. — Посмотрели друг на друга, выслушали пожелания. Обменялись новыми данными. И разошлись подумать над дальнейшими шагами.

— И кто-то чуть не помер, — кивнул я, глядя за тем, как наполовину наполнился стоявший передо мной стакан.

Как там? «Оптимист уверен, что стакан наполовину полон, пессимист — что он наполовину пуст»? Мы, хирурги, циники и реалисты, были уверены только в том, что в ёмкости находилось от восьмидесяти до ста граммов прозрачной жидкости. Судя по этикетке на бутылке — раствора этилового спирта с окисью водорода. Предположительно, сорокаградусного раствора.

— Всякое бывает, — предсказуемо не смутился он. — А кто-то влез со своими проверками, вон. И так дураку ясно было, что медбрат тот в Египте и Ливии по другим задачам работал, а не от малярии с дизентерией детишек тамошних лечил. Хотя, признаюсь, даже как-то элегантно вышло. В твоём, правда, духе…

— Это в каком? — посмотрел я на него.

— Да через задницу, — хмыкнул тайный порученец, а начальник облуправления согласно кивнул.

— Ну, за Победу, товарищи. Будем жить! — суховато ознаменовал тост Игнатов.

Но мне почудился не оттенок даже, а случайный, неуловимый блик благодарности в его взгляде на меня перед тем, как он опрокинул стакан. Я только кивнул, чуть не забыв про свой. Да, этот стальной командир точно жить будет ещё какое-то время. Умирающие, как мне уже думалось чуть раньше, не хохочут над хохмами, и беленькую с таким аппетитом не трескают. Ну, немножко можно. Алкалоиды хинина и та ингаляционная ампула содержали достаточный объём препаратов. И опять пришёл на память тот зав терапии, что выхаживал меня после второго инфаркта, с его мудрым советом: «Когда собираешься выпивать — просто пей своих обычных таблеток вдвое больше».

— А мы сейчас что, просто помоемся — и по домам? — на всякий случай уточнил я.

Мало ли, какие планы были у тайных «секретарей» и явных начальников управлений на отдельно взятого меня?

— Ну, кто — по домам, а кто — по делам, — со значением ответил Блинов.

— У тебя, Вань, вопросы какие-то есть? Так ты не мучайся, задай. Самой простой способ получить ответ — это задать вопрос. Не всегда, правда, выходит, но иногда получается, — Игнатов смотрел за тем, как Афанасий Сергеевич проносил над стаканами горлышко бутылки.

Не знаю, каким опытом, талантом и навыками надо было обладать, чтоб и во второй раз разлить поровну, ни на волосок ни больше, ни меньше. Вторая доза вышла чуть меньше первой, но в каждом из трёх стаканов одинаковой.

— Что я должен делать? Какие будут указания по работе с… британскими товарищами? — сформулировал-таки я.

— Британские товарищи, Ваня, сейчас все в пределах Британии, — вздохнул «секретарь». — Тут, в Союзе, только джентльмены и господа, в гробину-то их, сэров…

Он прикрыл глаза, кажется, впервые за всё время нашего с ним недолгого знакомства показав не слабость даже, а просто истинные чувства. Ну, в смысле — осознанно, не находясь при смерти

— Расскажи мне кратко методику обучения? — он взял стакан, но поднимать не стал, чуть качнув головой. Блинов без звука поставил свой.

— Поток делится на три группы после входных тестов, — начал я. — В зависимости от уровня подготовки, от большего к меньшему. Мы в Тамбове называли отряды «Парацельсами», «Базаровыми» и «Айболитами».

— То есть любого ветеринара Ваня Николин может сделать гениальным врачом? — уточнил как-то невзначай Игнатов.

— Ну, мы с товарищами Залесским и Покровским, когда они согласовывали названия, имели в виду возможность каждому, при должном усердии, достичь достойного уровня в советской медицине, — не моргнув, ответил я. Потому что ответ этот вопрос как раз профессор Залесский и придумал. Про то, что вопросы о личной незаменимости и чрезмерной антисоветской тщеславной важности доктора Николина обязательно будут, предупредил он же. А Николай Сергеевич, начальник «четырёхсотого», только грустно кивнул