Панцирная пехота - Денис Громов

Я поднял голову.

- Точно другая?

- Точно, - подтвердил он и показал. - Дывиться, як инструмент ишов. Тут згори вниз, а тут знизу вгору. Так руки не мижують.

Мы вылезли на берег, и я минут двадцать растирал ноги, а Верещак курил и молчал.

- Верещак, а скажи мне вот что.

- Кажить.

- А если это просто двое работали? Один рубил два гнезда, второй третье.

- Може, й так, - не стал он спорить.

- Ты в это веришь?

Он подумал.

- Ни, - обронил он. - Бо третэ гирше. А гирше робить той, хто вчиться.

***

Между мостом и водокачкой мы застряли на трое суток.

Застряли в местечке, где стоял тыловой госпиталь, дороги развезло, и попутки не шли ни в ту, ни в другую сторону.

Разместили нас в бывшей аптеке.

И вот там, от нечего делать, Верещак заговорил - впервые за полтора года знакомства.

Он вообще был не молчун, а человек, который не считает нужным говорить о себе.

- Товарищ младший лейтенант, а вы у себе на кургський дузи багато знялы?

- Не считал, Верещак. Штук триста, наверное.

- А я тысячу сто чотырнадцять, - обронил он.

Я поглядел на него.

- Ты считаешь?

- Считаю, - он кивнул. - С сорок першого.

Он полез за пазуху и достал книжечку - самодельную, сшитую суровой ниткой, в обложке из клеёнки.

- Ось.

Я взял.

Внутри шли столбики: дата, место, количество. Мелким почерком, чернильным карандашом, страница за страницей.

Четыре года.

- Верещак, а зачем ты это ведёшь?

Он подумал.

- Щоб знаты, - обронил он наконец.

- Что знать?

Он поглядел в окно, где по улице тащилась подвода.

- У мене сим'я в Пирятыни, - выговорил он. - Жинка и трое. Я про них с сорок первого ничого не знаю.

Он забрал книжечку и убрал за пазуху.

- Я так думаю: якщо я тысячу знял, то, може, десь хтось моих не зачепыв.

Он поглядел на меня.

- Дурне, я знаю. Так воно не рахуеться. А я все одно рахую.

Мы сидели в бывшей аптеке, где по стенам остались пустые полки с немецкими наклейками, и я думал о том, что все мы тут ведём какие-то счета.

Прохоров считал мины и людей. Лаптев - человеко-часы через учебные поля. Ткаченко довёл до тысячи восьмисот сорока семи и остановился, потому что бросил поле.

Я веду три тетради.

А Верещак четыре года ведёт свою книжечку, потому что верит в обмен, которого не существует.

И, если по совести, его счёт не глупее моего.

***

Второй объект - водокачку - мы смотрели через четыре дня.

И вот там я увидел то, из-за чего вся эта поездка перестала быть служебной.

Водокачку разминировали в конце декабря, и разминировали её плохо: сняли приманку из подвала, доложили, что чисто, и через одиннадцать суток в кирпичной нише за котлом сработало.

Погибли двое - машинист и слесарь, местные, восстанавливавшие насос.

Мы приехали в конце января, когда всё уже разобрали.

Меня интересовала не ниша.

Меня интересовало, где была приманка.

Начальник станции - пожилой поляк, говоривший по-русски с усилием, но охотно, провёл нас в подвал и показал.

- Тут, пане. Ту лежало.

Место было хорошее.

Приманку положили за трубой, на виду, но так, чтобы её нашли не сразу, а минут через двадцать поисков. Ровно столько, сколько нужно, чтоб человек успел устать и обрадоваться находке.

Классический почерк.

А ниша за котлом была сделана иначе.

Её выдолбили в кирпичной кладке, заложили заряд и замуровали - тем же кирпичом, на свежем растворе.

И вот раствор меня и остановил.

- Верещак, глянь на шов, - позвал я.

Он поглядел и минут пять ковырял ногтем.

- Погано зроблено, - заключил он наконец.

- Насколько плохо сделано?

- Дуже погано, - показал он. - Дывиться: тут раствор товстий, а тут тонкий. И колир не той. Вин пид старий не пидганяв.

Я стоял и смотрел на этот шов.

Потому что в июне сорок третьего, в сгоревшем хуторе, я лазал по погребу, где всё было подогнано так, что мы вход сутки искали.

И в Орле в сентябре - та же аккуратность: вентиляционный канал девятнадцатого века, замурованный под родной раствор.

А тут раствор был свежий и другого цвета.

Это заметил бы всякий, кто присел и посветил.

- Верещак, а его почему не нашли? - уточнил я.

Он пожал плечами.

- Бо не дывились. Знайшли перше и пишлы.

Вот в этом всё и было.

Работа была сделана хуже - но она сработала, потому что наши сапёры сработали ещё хуже.

***

На водокачке случилось ещё одно, и про это надо рассказать, потому что оно меня подкосило сильнее, чем шов из плохого раствора.

Начальник станции, показав нам подвал, повёл нас наверх - в свою конторку, греться.

Там на стене висела фотография.

Групповая, довоенная: человек тридцать, выстроенных в три ряда перед той самой водокачкой, все в форме, кто-то с гармошкой.

- Кто это, пан?

- То наши, - обронил он. - Тридцать восьмой рок. Персонал станции.

Он поглядел на снимок.

- Тут сорок два человека, - договорил он. - Осталось девять.

Я стоял и разглядывал фотографию.

И вдруг заметил, что двое из тех тридцати с чем-то мне знакомы: я их видел два часа назад внизу, когда мы спускались.

Немолодой, в железнодорожной шинели, и второй, помоложе, с рукой на перевязи.

- Пан, а те двое, что внизу...

- То машиниста брат и слесаря сын, - обронил начальник станции. - Тых, что в декабре.

Он снял фуражку и положил на стол.

- Они пришли работать на место отца и брата. Тыждень тому.

Я поглядел вниз, где сквозь мутное стекло виднелся двор.

- Пан начальник, а насос запустили?

- Запустили, - он кивнул. - Позавчера.

- И вода идёт?

- Идёт.

Он поглядел на меня, и я не понял, чего в его взгляде было больше - благодарности или упрёка.

- Пан офицер, - обронил он. - А ваши сапёры, что в декабре приходили, они где теперь?

- Не знаю, пан начальник. Ушли на запад, наверное.

- Ага, - он надел фуражку. - А те двое тут лежат. На кладбище, за станцией.

Я вышел на воздух и минут пять стоял, глядя на водокачку.

Потому что вот это и была цена