Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Никто не стал считать. Все и так поняли.

Дивизион стоял в двенадцати километрах севернее тракторного завода, прикрывая дорогу вдоль Волги, — пять орудий, сто шестьдесят человек, семьдесят восемь снарядов, из которых бронебойных было тридцать один.

Всё утро копали.

Земля здесь была не такая, как в степи, — легче, с песком, — и к полудню отрыли всё: окопы под орудия в полный профиль, щели под расчёты в двадцати метрах, ровики под боеприпасы, ходы сообщения. Ковалёв прошёл каждую позицию сам и в двух местах заставил переделать.

Утро двадцать третьего было при этом обыкновенным, и это Ковалёв запомнил отдельно.

В шесть Сычёв выдал завтрак: пшённый концентрат, заваренный кипятком, и по два сухаря. В полседьмого приехала водовозка, и старшина, лично проверив бочку, объявил, что воды сегодня по полторы фляги, «потому что колодец наш, ночной, целый, и я туда съездил, пока вы спали».

— Сычёв.

— Ночью, товарищ капитан. Как приказано. В час двадцать. Никакого блеска.

В семь пришло пополнение — двадцать два человека из выздоравливающих, и половина из них была ранена ещё под Харьковом в мае. Ковалёв обошёл строй и задал каждому свой обычный вопрос: кто.

Артиллеристов оказалось шестеро. Уже неплохо.

В восемь возник спор о фамилии.

Началось с того, что новенький боец по фамилии Гуляев спросил у Гуськова, где тут можно побриться, и Гуськов ответил, что бриться тут негде, а есть только старшина, у которого бритва одна на дивизион и выдаётся под запись.

— Под запись? Бритва?

— А ты как думал. У нас тут всё под запись.

— Так это ж бритва, а не пушка!

— Слушай сюда, — терпеливо сказал Гуськов, обрадовавшись свежим ушам. — У нас старшина такой, что если ты помрёшь, он тебя запишет, где закопал, с азимутом. Я не шучу. Он в тетрадь пишет, у кого какой котелок и кто у кого ложку взял. Ты у него полотенце потеряешь — он тебя найдёт после войны и спросит.

— Врёшь.

— А вот увидишь.

Ковалёв, проходивший мимо, ничего не сказал.

Он подумал только, что этот трёп идёт по дивизиону уже год, что Гуськов пересказывает его с гордостью, как рассказывают про своё, и что за этой байкой стоит единственная причина, по которой сто шестьдесят человек в августе сорок второго ещё представляют собой воинскую часть, а не толпу с оружием.

В девять он проверил боеприпасы.

Семьдесят восемь снарядов на пять стволов. Тридцать один бронебойный. Ковалёв стоял над ровиком, смотрел на эти ящики и делал то, что делал каждое утро с июля сорок первого года: считал, на сколько минут боя ему хватит.

Получалось на двадцать шесть минут.

— Сычёв. Подвоз будет?

— Обещали к вечеру.

— К вечеру может быть поздно.

— Так я и говорю: обещали, — сказал старшина. — Я, товарищ капитан, ещё вчера дважды съездил и один раз наврал, что мы из резерва фронта. Дали сорок штук. Больше не дадут, у них самих нету.

— Наврал?

— Приукрасил, — сказал Сычёв. — Мы же и есть резерв. Только не фронта, а ихней совести.

В одиннадцать он объехал соседей.

Слева, в километре, стояла зенитная батарея.

Он подъехал к ней, спрыгнул с лошади и минуты две молча смотрел, потому что увиденное не сразу уложилось.

Четыре восьмидесятипятимиллиметровые зенитные пушки стояли открыто, в круговых двориках, стволами в небо. А расчёты у них были девичьи.

Девушки. Восемнадцати, девятнадцати лет, в гимнастёрках, подпоясанных так, как подпоясывают только женщины, — аккуратно, — в сапогах не по размеру, с косами, убранными под пилотки. Они таскали снаряды, работали на приборах, кричали друг другу команды, и всё это выглядело до того по-школьному, что Ковалёву стало нехорошо.

К нему подошёл лейтенант — единственный мужчина, которого он тут увидел, кроме двух пожилых бойцов у тягача.

— Командир батареи лейтенант Мещеряков.

— Капитан Ковалёв, командир противотанкового дивизиона. Стою справа от вас, в километре.

— Наслышан, — сказал Мещеряков и вдруг спросил напрямую: — Товарищ капитан, а правда, что немец сюда к вечеру выйдет?

— Правда.

— С танками?

— С танками.

Лейтенант помолчал.

— У меня зенитная батарея, — сказал он. — Я по самолётам умею. У меня девчонки третий месяц служат, они самолёт ведут хорошо, они уже два сбили. А по танкам… — Он развёл руками. — Нас этому не учили вообще.

Ковалёв посмотрел на его четыре пушки, стоящие открыто в круговых двориках, стволами в небо.

Он знал, что будет с этой батареей. Он знал, что сегодня и завтра зенитные полки под Сталинградом станут единственной противотанковой обороной на северной окраине, что они будут бить прямой наводкой по танкам из орудий, не приспособленных к этому, с открытых позиций, без укрытий, и что потери у них будут такие, что об этом потом будут писать книги.

Он знал и другое: восьмидесятипятимиллиметровая зенитка бьёт любой немецкий танк в лоб с полутора километров. Это была лучшая противотанковая пушка на этом рубеже. Просто её расчёты не умели ею так работать.

— Лейтенант, — сказал он. — У меня есть три часа. Хотите, я вас научу?

Он учил их три часа, и это были самые странные три часа его войны.

Он собрал командиров орудий — четырёх девушек, старшей из которых было двадцать, — и говорил с ними так же, как говорил бы с любым сержантом. Ни одного скидочного слова. Никакого «милые девушки». Они были расчётами, у них были орудия, и через несколько часов им предстояло работать.

— Первое. Ваша пушка бьёт танк с полутора километров в лоб. Не бойтесь дальности, бойтесь суеты. С полутора километров у вас есть время на два выстрела до того, как он подойдёт на километр.

— А куда целиться? — спросила старшая, сержант с очень серьёзным круглым лицом. — В башню?

— В корпус. В середину, чуть ниже. Башня узкая и качается, а корпус большой. И трубку… — он осёкся, вспомнив, что имеет дело с зенитчицами, у которых снаряды с дистанционными взрывателями. — Стреляете бронебойными. У вас есть бронебойные?

— Есть, — сказал Мещеряков. — По двенадцать на орудие.