Корни Империи - Илья Коралин

«Трое могут сохранить тайну, если двое из них мертвы».

Бенджамин Франклин.

«Альманах Бедного Ричарда»

Петербург, Горный корпус, утро после пожара.

За ночь мороз взялся всерьёз, и вода, которой пожарные заливали Корпус до третьего часа, к утру стала частью здания.

Ступени подвального спуска покрылись бугристым серым льдом; по стене от нижних окон до земли тянулись мутные от сажи потёки, внутри чернели вмёрзшие угольки.

Кавелин спустился, держась за обгорелый поручень, и ещё на середине лестницы его встретил запах мокрой извести, гари, калёного железа и сырой золы.

Пётр Алексеевич оглядел тёмные углы и лишь потом признался себе, что ищет Бекетова. Александра Павловича внизу видно не было, и это принесло неожиданное облегчение. Вчера, после второго часа ночи, его уводили от пожарища втроём, а уводимый торговался за каждую сажень.

У нижней площадки Кавелина перехватил Андрей Фёдорович Дерябин, директор Горного корпуса. Судя по мундиру, который успел высохнуть только на плечах, и по серой щетине на щеках, Дерябин домой после пожара не уезжал вовсе.

Вместо приветствия Дерябин указал на дальнюю часть подвала.

— Туда пока не ходите, Пётр Алексеевич. Над сводом ставят подпорки. Ближнюю часть разбираем, всё найденное несут наверх, в сборную.

Кавелин кивнул и посмотрел туда, где между людьми в сером утреннем свете чернела лопнувшая печь.

— Что пожарный?

— За ночь осмотрел оба места. Теперь уверен, что верхний огонь снизу не пришёл.

Кавелин повернулся к нему.

— Уверен?

— Настолько, насколько человек его ремесла вообще позволяет себе быть уверенным до разбора.

— Значит, очага два.

Ночью разрыв между двумя очагами ещё можно было объяснить распространением огня. Утренний осмотр лишал эту версию опоры.

— Причину назвал?

Дерябин повернул к нему измученное лицо; в голосе звучало нескрываемое раздражение:

— Для нижнего подвала мне, Пётр Алексеевич, и без пожарного хватает одной фамилии. Бекетов отвечал там и за печь, и за вещества, и за порядок работ. Больше года я позволял вести эти опыты в здании, где у меня три сотни воспитанников, а нынче ночью они сами таскали людей из дыма. Так что простите, если к рассуждениям о границах его ответственности я сегодня расположен хуже обыкновенного.

Возражать было не с чем: за лабораторию отвечал Бекетов, и после нынешней ночи отделять служебную ответственность от ещё не установленной причины пожара директору Корпуса было труднее, чем человеку со стороны.

— Я с вас этого и не требую, Андрей Фёдорович. Меня сейчас больше занимает верхний огонь.

— С верхним хуже, Пётр Алексеевич. Там у меня объяснения нет вовсе.

Андрей Фёдорович отступил к стене, пропуская двух воспитанников с корзиной битого кирпича, и дождался, пока они поднимутся по скользким ступеням.

— Между лабораторией и музейной комнатой два этажа. Пожарный осмотрел перекрытия ещё ночью, утром прошёл снова. Вода их изуродовала, жар тоже достал, но пути огня снизу вверх он не нашёл. По его заключению, в музейной комнате огонь начался отдельно.

— А отчего?

— Вот этого он не знает.

Дерябин устало провёл ладонью по подбородку.

— Посоветовал дождаться комиссии и не помогать ему составлять заключение.

— Разумный человек.

— Сегодня вокруг меня неожиданно много разумных людей, — отозвался Андрей Фёдорович. — Жаль, что появились они только после пожара.

Кавелин пока не собирался искать за двумя очагами общий умысел. После бессонной ночи виноватые находились слишком легко.

Мимо прошли двое старших воспитанников с ящиком между собой. Один придерживал крышку локтем, второй на скользком месте сбился с шага и тихо выругался. Кавелин проводил их взглядом.

— Воспитанников оставили при разборе?

— Четверых. Только тех, кто знает лабораторное имущество. После огня иной прибор от печного железа отличишь лишь потому, что вчера держал его в руках.

Следом мимо пронесли покоробленный лист меди.

— Мне сейчас важнее спасти то, что осталось, чем сохранить им одно утро занятий.

— Тут я с вами согласен.

— Благодарю. Одним спором на сегодня меньше.

— И просьба, Пётр Алексеевич. Если найдёте что-либо, ради чего потребуется лезть в кладку или вскрывать закрытые помещения, сперва позовите меня. После нынешней ночи я предпочитаю знать, какой кирпич в моём Корпусе собираются вынуть следующим.

— Разумеется.

Этого Дерябину хватило. Он ушёл к пожарному офицеру, а Кавелин двинулся вдоль бывшего рабочего стола, обошёл печь с лопнувшим сводом и остановился там, где ещё вчера стоял шкаф с коробочками. Теперь от него осталась мокрая чёрная стенка да петля с куском дверцы. Он уже прикидывал, что из лабораторного имущества вообще удастся восстановить по сохранившимся остаткам и бумагам, когда от дальней стены его окликнули.

— Ваше высокоблагородие! Взгляните!

Кавелин узнал голос. Это был тот самый молодой воспитанник, который ночью выносил надышавшегося товарища, а потом рвался обратно за чертежами. Фамилию Пётр Алексеевич запомнил, имени тогда спросить не успел.

Аносов стоял на коленях перед грудой снятой со стены обгорелой обшивки и держал пальцами край маленькой железной решётки.

— Вы опять здесь? — спросил Кавелин, подходя.

Воспитанник поднялся с колен и по привычке попытался вытянуться, но тут же закашлялся.

— По распоряжению его превосходительства, господина директора. Служителям велено тяжёлое выносить, а нам смотреть, чтобы с обломками приборы и образцы не выбросили.

Он кивнул на груду досок возле стены.

— Мне досталась эта обшивка. Доски снял, под ними решётка. А за решёткой…

Молодой человек присел и посветил внутрь своим фонарём.

— Медь, ваше высокоблагородие. Раструбом.

— Покажите.

Кавелин присел рядом и взял у Аносова фонарь. За железными прутьями, в глубине гнезда, тускло, жирно отсвечивал металл — широкая медная воронка, повёрнутая устьем внутрь помещения, вниз и чуть вбок. Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

— Вытяжной ход?

— На вытяжку не похоже, — заговорил Аносов быстрее, уже забывая об усталости. — Раструб слишком низко и обращён в комнату, прямо к бывшему рабочему столу. Отсюда воздух брать незачем. И ход, извольте видеть, идёт не к наружной стене, а вверх, в кладку.

Он постучал костяшкой по кирпичу.

— Наружная стена в другой стороне.

Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

— Значит, мастер был пьян.

— Пайка трезвая, — вырвалось у Аносова. Воспитанник осёкся, наконец вспомнив, кому именно объясняет устройство трубы. — Виноват, ваше высокоблагородие! Я хотел сказать: работа чистая. Швы извольте посмотреть.

Кавелин поднёс фонарь ближе. Швы и впрямь шли ровно, припой лежал скупо, без наплывов. Делал человек, знавший своё ремесло.

— Нет, молодой человек, — сказал он. — Первое определение было точнее.

За