Алексей Щербаков - Журналисты не отдыхают

— Да, мы под Ростовым такое видали, но не в таких количествах, — отозвался Сорокин.

— Так и только это интересно. У них ни у кого нет патронов! Ну, у кого-то два-три. А большинство пустые!

— Вот вам и суть «психической атаки»! У них просто патронов не было! — Заржал я.

Вообще-то про «психические атаки» в Красной Армии ходили разные слухи. Тем более, что большинство бойцов не знало смысла слово «психическая». Так что мнения были очень страшные.

Никифоров покачал головой.

— Не понимаю. Ну, ладно, без вашего Змея Горыныча они бы нас смели. Но они ж не могли знать, сколько нас.

Андрей задумался, а потом изрек.

— А вот ты о таком подумай. У тебя в роте фронтовики?

— Да почитай половина на германской войне воевала. А кто там не воевал — так мы и на этой не в кустах сидели.

— Вот! У тебя испытанные солдаты. А вспомни, как новобранец ведет себя в первом бою?

— Да я уж помню свой первый бой. Немцы вышли, ну примерно так же. А я давай стрелять по ним от большого ума. Наш унтер, вечная ему память, объяснил мне кулаком по морде, что с такого расстояния стрелять нет смысла.

— Вот в том-то и дело! Попасть с версты всё одно не получится. Но если даже попадешь — то при плотном строе убитых не видно. Кажется — они двигаются такие неуязвимые. А если патронов мало, ты их сожжешь. А тут они подойдут на расстояние штыкового удара. И в штаны накласть твои бойцы успеют.

— Это верно, в рукопашной схватке главное дело — это кураж. Если у них не было иного выхода, то что делать?

Между тем с холма появились ребята Никифорова. Они тащили какого-то парня в погонах.

— Командир, мы вот этого нашли.

— Раненый?

— Да, вроде нет, контуженный.

Я присмотрелся к пленному. Это был молодой парень, прапорщик, одетый в явно новую, но уже очень перепачканную офицерскую шинель. На его лице читалась только растерянность. Но это и понятно. Вот так, за пятнадцать минут вымести всю их часть. Тут кто угодно растеряется.

— Имя? Звание? — Спросил я.

— Артамонов Николай. Прапорщик Офицерского полка.

Это меня заинтересовало. В моей истории вроде бы офицерских полков у Колчака не было. Или я что-то не знаю?

— Офицерский полк?

— Да, нас только выпустили из юнкерского училища, и бросили на фронт. А тут ваши нас отрезали. Еды нет, боеприпасов нет. Вот попытались прорваться…

Парень, казалось, сейчас заплачет. Ну, в общем, да, война для него обернулась какой-то не той стороной. Наверное, думал входить победителем в города и кадрить девиц. А тут оказалось, что какие-то мужики убивают на хрен.

— Что с ним делать? — Спросил Никифоров.

— А пускай идет, куда хочет. Давай, парень, двигай отсюда, пока мы не передумали.

Прапорщик помялся некоторое время, а потом пошлепал куда-то по железной дороге на восток. Я так поступил совсем не из гуманизма. Но куда девать пленных, было не очень понятно. Рядовым предлагали перейти к нам на службу, а с офицерами что делать? А так… Если он помрет среди сибирских просторов, или его зарежут партизаны, то такая уж у него судьба. Если дойдет до своих, то что он им расскажет? Как наши раскатали ихний полк. Вот пусть знают, что у большевиков есть методы против офицерской сволочи.

— Эй, комиссар, просыпайся. Тут пленного доставили.

Вот уж чего на войне никогда не удается — так это нормально поспать. Всегда кому-то ты именно сейчас спешно нужен. Вот опять вырывают из-под теплого бока Светланы.

Я продрал глаза и оделся.

— Ну что там? Почему я нужен для разбирательства с этим пленным?

— Так его партизаны притащили. Перехватили где-то в тайге. Говорят — важная птица. Вот его документы.

Я в полусонном состоянии двинулся по направлению к салону, просматривая по пути бумаги. Но после прочтения сон у меня тут же улетучился. Это ж кто ко мне попал! Устрялов Николай Васильевич! Председатель Бюрю печати Колчака. То есть, главный ихний журналист. Но главное-то не в этом. Устрялов был очень интересным господином. Именно он в моей истории сформулировал доктрину под названием «национал-большевизм». Его произведения обильно печатали советские газеты, с ним полемизировали партийные вожди — и историки в моё время спорили, насколько его взгляды оказали влияние на Сталина. По крайней мере, Виссарионович его статьи внимательно изучал. И вот за каким чертом его понесло на фронт?

В салоне я просмотрел изъятые документы. Кроме удостоверений личности имелось запечатанное письмо без каких-либо надписей. Потом отправился на вокзал на телеграф, где доложил Сталину о произошедшем и высказал некторые соображения.

Пришел ответ:

«Действуйте, вскоре к вам прибудет наш человек». Я вернулся в поезд.

— Тащиие этого пленного!

В салон ввели достаточно молодого худощавого человека с небольшими усами.

— Ну, здравствуйте, коллега. Присаживайтесь. Чаю хотите?

— Не ожидал встретить у большевиков такую вежливость.

— Так вы ведь взяты не с оружием в руках. Вы не солдат, вы литератор. А два журналиста могут вполне спокойно поговорить, пусть у нас и несколько разные взгляды. Меня зовут Сергей Коньков.

— Приходилось о вас слышать. Работаете вы мастерски, отдаю должное.

— Вот видите, даже до вас дошла моя известность. Вот вы мне скажите — за каким чертом такой важный человек поехал на фронт в окруженную часть? Ведь вам очень повезло, что партизаны вас довели до меня. А то ведь могли довести до ближайшего дерева и шлепнуть. Они, знаете ли, такие. Ваших ну очень не любят. Да, кстати, мы ваше письмо всё равно прочтем и расшифруем, если оно зашифровано. И вас разговорить сумеем…

— Да уж вы сумеете. Я был послан к командиру Первой армии Анатолию Пепеляеву.

— Кто вас послал?

— Премьер-министр, его брат, Николай Пепеляев.

А! Вот это уже интересно. Я что-то помнил, что генерал Анатолий Пепеляев в моей истории хотел арестовать Колчака.[82]

— Цель вашего визита?

— Провести переговоры. Мы прекрасно понимаем, что Колчак — это не тот человек. Он обречён. К тому же вы сделали отличный ход, подкинув нам «гессенскую муху». Теперь у нас в верхах полный раздрай. К примеру, наш лучший генерал, Каппель, он ведь эсер. И Романовых на дух не переносит.

— А вам никогда не приходило в голову, что большевики правы? Вы лично ведь воюете не за свои поместья или заводы, а за Россию. Я тоже, знаете ли, не самый плохой журналист — и при любой власти смог бы устроиться. Так что может, стоит подумать? Вот и пока подумайте.

Вскоре прибыла пролетка, а не ней очкастый парень сильно студенческого вида в потрепанной офицерской шинели. Без долгих разговоров он занялся письмом. Вскрыть его оказалось для парня раз плюнуть. Специалист. Письмо оказалось зашифровано, но парень лишь пренебрежительно хмыкнул.