Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Стой смирно, Михайло. — Барон расхаживал вокруг меня с видом инспектора, принимающего полк. — Плечо ему подыми. Вот тут забери. Ты, Христиан Иваныч, пойми одно. Он у меня не хлыщ вертлявый, он лекарь. Человек серьёзный. Но чтоб серьёзность эта была нарядная!

— Наритнайт серьёзность, — скорбно повторил портной сквозь булавки да ещё и с акцентом. — Карашо.

Настя сидела на лестнице, обхватив колени, и откровенно наслаждалась зрелищем. За две недели она бы уже перечитала мой билет глазами раз сто, но никакого билета ещё не было. Кроме того, она уже дважды спрашивала, будут ли на бале записывать танцы в книжечки и какие.

— Стало быть, поедешь ты у нас… — барон отступил на шаг, оглядел меня и остался доволен, — … человеком. А то ходишь вечно, прости господи, то в крови, то в алебастре.

— В крови и в алебастре я зарабатываю на такие балы, Пётр Кузьмич.

— Вот на балу про это и расскажешь, — барон погрозил мне пальцем. — Ежели спросят. А не спросят, сам не лезь. Наука наукой, а в свете первое дело мера.

— Михайло Алексеевич. — Настя перегнулась через перила, когда я проходил лестницу. — Уговор. Как привезут приглашение, я читаю первой. После вас, разумеется.

— После меня и после Петра Кузьмича, иначе он нас обоих съест.

— Согласна и третьей. — Она сделала строгое лицо. — Но прежде Мити с Николенькой.

Снятый с табурета, я ушёл к себе с твёрдым намерением добраться наконец до подушки.

И не добрался.

Внизу простучали копыта, у крыльца зазвякала сбруя, и через минуту в мою дверь поскрёбся лакей. Вид у него был такой, с каким в этом доме отродясь не докладывали.

— Там прибыли, Михайло Алексеевич. К вам. Пакет велено отдать в собственные руки, и никому боле.

Ждал меня в передней посыльный. Молодой, подтянутый, в простом дорожном плаще, и по одной его выправке было понятно, что человек этот казённый до мозга костей. Он справился о моём имени, хотя знал его прекрасно, вручил мне пакет, поклонился ровно на вершок и отбыл, не приняв ни рюмки, ни разговора.

Пакет был из плотной бумаги, тяжёлый, с сургучной печатью, которую я не успел разглядеть в полутьме передней. На лицевой стороне стояло моё имя, выведенное писарским почерком.

Перебудил он своим появлением полдома. Наверху скрипнула дверь, и на лестницу выплыл барон в халате и со свечой, а за ним, как я догадывался, уже строился весь «гарнизон».

— От кого? — грозно спросил он сверху.

— Не вскрывал ещё, Пётр Кузьмич.

— Так вскрывай!.. — Барон спустился на две ступени и остановился. — Нет. Погоди. Не на ночь глядя. С этакими бумагами второпях не обращаются. Утром, при всех, честь по чести. — Он подумал и прибавил с сомнением. — А печать-то чья?

— Утром, Пётр Кузьмич. При всех. — Я поклонился ему со всей серьёзностью, на какую был способен. — Сами же велели.

Барон хмыкнул, обозвал меня ехидной и уплыл со своей свечой обратно, а я унёс пакет к себе.

Вот и пришло приглашение. Своим порядком, честь по чести, как и обещала Хвостова.

У себя я зажёг вторую свечу и сел к столу. Сердце, к моему собственному удивлению, прибавило ходу. Год я вскрывал письма, от которых зависели жизни, и рука не дрожала. А тут бумага с сургучом, всего-то приглашение на танцы, и поди ж ты.

Утром так утром. Но поглядеть печать я имел полное право и утреннему уговору этим не изменял.

Я подвинул свечу и поддел пакет ножом, чтобы повернуть его к свету.

И в эту минуту в дверь стукнули. Коротко, дважды, условным нашим стуком.

— Войди.

Гришка проскользнул в комнату и притворил за собой дверь. Он был в исподней рубахе, босой, взъерошенный, и я понял, что он поднялся с постели и шёл ко мне, не одеваясь, потому что не мог долежать до утра.

— Барин… — Голос у него сел, и он начал снова. — Барин. Кажется, я понял, кто в этом доме всё это время работал на врага.

— Говори, — сказал я и отодвинул пакет на край стола. Приглашение могло подождать. Такие слова ждать не могут.

Гришка облизнул губы и начал с того, что мучило его больше всего.

— Троих я насчитал, барин. Троих, у кого не сходится. Только вы дослушайте до конца, а после уж ругайте.

— Слушаю.

— Первая Глаша. Девка смирная, а шепчется у задней калитки с чужим. Приказчик какой-то, в картузе, по четвергам и по субботам, в сумерки приходит. Я два раза видал. Второй Капитон, истопник. Тихий мужик, его в доме не замечают вовсе, а ходит со двора не в свой час, и сапоги у него новые, юфтевые. На истопниково жалованье такие сапоги год копить надо, барин. Он и не копил, у Матрёны спрашивал я. А третий… — Гришка замялся и поглядел на дверь. — Третий Лука Осипович. Француз. По вечерам уходит и не сказывает, куда. Письма получает, я видел, с чужими печатями. Барин, вы не подумайте, я к нему со всем уважением, только вы велели глядеть на всех, вот я и…

— Стой. — Я поднял руку, и Гришка замолчал. — Про Луку Осиповича забудь. Насовсем. — Я говорил спокойно, но внутри у меня поднялось что-то злое и горячее. — За этого человека, Гриша, я стрелялся. Из-за него мы ломали такого врага, что тебе про него лучше и не знать. Он в этом доме уже давно учит Митю с Николенькой и ни разу, ни единым словом не солгал ни мне, ни барону. Подозревать его я не стану, и ты не станешь. Понял?

— Понял, барин. — Гришка выдохнул с явным облегчением. — Я и сам не верил. Только доложить был обязан.

— Обязан, — согласился я. — И правильно доложил. А теперь давай разбирать двоих.

Я поднялся и прошёлся по комнате. Думать мне всегда легче на ногах.

Нужно разобрать всю эту ситуацию. Продумать, как вытянуть всю правду и определить, кто виновен, а кто нет.

Гришка терпеливо ждал, когда я начну рассуждать. Он уже знал, как я обычно размышляю.

— Первое, — начал я. — Тот, кто подменил склянку, знал, где она стоит. В шкафу, в кабинете, на второй полке. Кто