Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

И тогда я подошёл к ней «по-настоящему»…

Это было не просто танго. Неистовое кипение эмоций мешало холодному рассудку точно обозначить происходящее, поэтому всё, что мне удалось сформулировать на ходу, заключалось в неуклюжей дефиниции «проверка связи телом».

Проверка моей с Ясей соединённости.

Мне кажется, что музыканты и сами чувствовали, как дико наэлектризовалась атмосфера в ресторане – мелодия зазвучала ещё громче, ещё страстней, заволакивая танцпол, закручиваясь утомлённым вихрем.

Мы танцевали вдвоём. Только Ясмина и я, никого больше. Свадебное платье мешало, но что нам какие-то помехи? Мне почему-то вспомнилась Оля Арсентьева, и подумалось, что танец – это действительно вертикальное выражение горизонтального желания!

Не знаю, уж о чём думала Яся, но её серые глаза расширились и потемнели, а на щеках горел нервный румянец.

…Три дня назад, в пустой аудитории после собрания «Антареса», Яся сказала: «Нам мало понимать друг друга с полуслова. Нужно, чтобы и без слов получалось. Я показываю позицию – ты не лезешь в слабую линию. Если я молчу – это не равнодушие…»

Вот теперь слов и не было.

Был Ясин взгляд. Моя ладонь на её спине.

Пауза перед шагом. Поворот, который она приняла раньше, чем я успевал его довести. Короткое напряжение пальцев.

Болео… Кольгада… Очо… Планео…

И всё получалось. Проклятие, как же у нас получалось!

Я хотел сказать Ясе только одно, но нельзя.

Не здесь, не сейчас, не при Маркове, не при этих чужих ушах! Однако тело оказалось болтливее меня…

…Мы сплетались и расплетались, мы разрывались надвое, выдыхая, чтобы скрутиться в одно целое на вдохе.

А когда отзвучала музыка и растаяла последняя нота, Яся вытолкнула, торжествуя и задыхаясь:

– Ты всё-таки любишь меня! Любишь!

Я не ответил ей, унимая дыхание. Лишь наметил улыбку.

Среда, 19 марта. День

Вашингтон, Пенсильвания-авеню

Ночью прошёл дождь, разводя сырость, зато с утра небо сияло чистейшей лазурью, обещая душное тепло до самого вечера.

Уильям Иган Колби, поддаваясь сентиментальному настрою, мягко улыбнулся. Ничего, что барометр показывает «ясно». Нынче облака клубятся прямо по земле – пышные белые или розовые, как на закате! Цвела магнолия.

Цвела везде – у «замка» Смитсоновского института и вокруг мемориала Джефферсона, вдоль авеню, в парках и во дворах, весь Вашингтон покрывая румяной опушью.

Колби поправил пальцем съехавшие очки. Широченный, словно расплющенный «Кадиллак-флитвуд» мчался, припадая к асфальту, и толстое пуленепробиваемое стекло, отливавшее зелёным, уберегало тесный кондиционированный мирок салона от необъятного внешнего мира, уходившего в бесконечность.

Уильям задумчиво покусал губу. Иногда он ощущал себя безликим, никому не известным исследователем, кропотливо собирающим информацию – и отдающим её целиком важному, маститому учёному для анализа. Колби усмехнулся, задирая уголок рта.

Глупая пчела тоже копит янтарный мёд, по капельке наполняя соты, и знать не знает, что труд её напрасен, ибо вся липкая сладость достанется бородатому пасечнику.

Вот только он не насекомое, не интегральная единица роя, а вполне себе разумная особь. И не пора ли позаботиться о том, чтобы собранный им «мёд» оставался в его же бочонке? Или Национальный совет по разведке – это последняя взятая им высота? Колби тяжело вздохнул.

Влезать в политику самому? Можно, конечно. Вот, только… Не поздновато ли?

Встряхнувшись, он вернулся к созерцанию видов. И здесь цвела сиренево-розовая магнолия… Лимузин подкатывал к служебному входу в Белый дом.

Плотный молодой человек, то ли сотрудник Секретной службы, то ли местный лакей, проводил Уильяма в Центральный холл и с поклоном открыл перед ним дверь в Жёлтый овальный кабинет.

Там уже находились двое – круглоголовый Сэм Хантингтон нервно вскочил с винтажного дивана, а госсекретарь Эдмунд Маски, стоявший у окна, небрежно засунув руки в карманы брюк, едва повернул голову, кивая входящему.

– Приветствую, джентльмены, – сдержанно сказал Колби.

Пожав мимоходом потную ладошку Хантингтона, он прошёл к Маски, бесшумно ступая по овальному бледно-жёлтому ковру.

За тремя большими окнами расстилались Южная лужайка и Эспланада.

– Странный формат выбрал мистер президент, – негромко заметил Уильям, оглянувшись на Сэма.

– О-о! – насмешливо протянул госсекретарь. – Ты еще остальных не видел!

Как будто дождавшись его слов, распахнулась дверь, кучкой впуская полнолицего Патрика Кэдделла, кудрявого Джеральда Рафшуна и седого, представительного Стэнсфилда Тёрнера.

«Рекламщики – и разведчик?» – поразился Колби.

– … Поэтому фактор «небольшой победоносной войны», адмирал, – болтал «пиарщик» Рафшун, продолжая спор, – плюс естественное… м-м… видимо, имеющее биологическую природу сплочение вокруг лидера в военную годину перевернёт разрыв в процентах голосов. В нашу пользу, адмирал!

Кэдделл, только что кивавший присутствующим, покачал головой:

– Извините, Джеральд, – густо пробасил он, – но лично мне этот фактор, как социологу, трудно счесть однозначным. Причина проста – нет видимой общенациональной угрозы.

– Соглашусь с вами, Патрик, – заворчал Тёрнер. – И при всём, при этом, сильнейшего союзника в Персидском заливе и на Среднем Востоке мы уже, считай, потеряли!

Едва закрывшаяся дверь отворилась снова – порог переступил Джимми Картер, тут же цепляя привычную улыбку, растиражированную в тысячах рекламных плакатов. Однако Уильям заметил и другое – президент тщательно следил за собою, сдерживая обычную суетливость.

«Входит в образ вождя…» – мелькнуло у Колби.

– Все здесь? – отрывисто спросил Картер. – Ну, что ж… Время, как говорится, деньги! Почему я собрал именно вас? Потому что вы именно те, кто может заметить в моих планах некую скрытую суть, могущую вырасти в помеху – и заранее предупредить о возможных последствиях. А что в моих планах? – вопросил он, как учитель в младших классах, и белозубо оскалился: – Правильно, война! – нервно-зябко потерев ладони, президент замер, уставившись на своего директора по коммуникациям: – Джеральд?

Рафшун мигом приосанился, словно позировал в фокусе телекамеры.

– Сэр, мы не можем отложить конфликт с Ираном, поскольку это означало бы для Америки потерять лицо, – он и говорил гладко, отрепетировано, как будто декламировал заученный текст. – Мы без того затянули с подготовкой к военным действиям, зато успели обо всём договориться с Ираком и Советским Союзом… Впрочем, это не моя тема! Меня больше заботит ваш второй срок, сэр, – Рафшун поклонился в сторону Первого Джентльмена. – Забавно, но захват посольства, ставший, по сути, тем самым casus belli, случился четвёртого ноября – ровно за год до выборов. Времени остаётся мало, но мы должны непременно успеть выиграть. И войну, и выборы!

Слабая, почти болезненная улыбка перетянула лицо президента.

– Высказывайтесь, джентльмены, – дёрнул он губами.

Кэдделл солидно прокашлялся.

– Одно лишь благоприятное разрешение кризиса с заложниками, – заговорил он сочным баском, – в лучшем случае, отчасти