Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

Наконец угомонились, разлили по рюмкам. И замолчали.

— Серго, ты местный и больше всех в курсе, — наконец сказал Дато. — Что там вообще произошло?

— Альпинистский маршрут повышенной сложности, — пожал плечами Серго. — В тумане группа случайно разделилась, основная часть решила вернуться на базовый лагерь, и в принципе вернулись без проблем. Через сутки на лагерь вышли остальные потеряшки. Тогда и выяснили, что Любови Ивановны нет. Поиски результата не дали, тело не обнаружили. Но это обычное дело в горах. Через год признали погибшей. Что мы сейчас с вами и поминаем.

— Железная тетка была! — с уважением признал Вано. — Жила как сталь и погибла несломленной. Ну, за нашу Испанку!

— Пусть вечные снега ей будут спокойным приютом и защитой от завистников и врагов, — пробормотал Гиви.

Выпили, но на Гиви покосились озадаченно.

— А что, я неправду сказал⁈ — тут же по юношеской привычке кинулся в битву Гиви. — Вы-то в стороне были, а я с ней работал в одном институте! Знаете, как на нее крысились⁈ Исходили на яд! Лучшая преподавательница института — и ни одного доброго слова! Преподавательское племя вообще из самых гнусных, зависть на сплетнях враньем погоняет… Пусть хотя бы в своих горах не слышит всей грязи.

— А она точно погибла? — вдруг спросил Кацо. — Все же опытная альпинистка и вообще спортсменка-универсал… Как-то странно, что новички вышли, а она нет.

— Ее искали, — спокойно сказал Серго. — Сначала из базового лагеря две поисковые партии, потом Центроспас. Ну и пограничники, естественно, там закрытая зона, на восхождения специальное разрешение выдается. Погранцы как раз ее рюкзак и нашли в трещине. По восстановленным событиям, она сперва сорвалась в трещину. Чтоб выбраться, сбросила рюкзак, поднялась из трещины без страховки и погибла где-то далеко в стороне от маршрута. Там без снаряжения — однозначно смерть, а она наверняка еще и поломанная была после падения. Нет, Костя, Любовь Ивановна Ким погибла. А что новички вышли, а она нет — так вспомни, сколько ей лет было.

— А я всегда считал, что своей смертью она не умрет, — серьезно заявил Дато. — Есть такие люди, мирная жизнь не для них. То под воду ныряют, то на горы лезут, то в сплав по горным рекам. Наша Испанка была из таких. Словно смерти искала.

— Не искала она смерти, — пробормотал опьяневший Гиви. — Она ее просто не боялась. Это смерть сама ее боялась. Наша Испанка… с лопатой в руках… Эх! Что за женщина была! Неукротимый огонь! Разведчица революции! Серго вон в нее даже влюбился! Ведь влюбился, Серый?

Все с интересом уставились на приятеля. Пьяный Гиви с размахом затронул тему, которой остальные касаться побаивались. За колупание личной жизни строгий Серго мог и пинка выдать — и выдавал пару раз. А с пьяного Гиви какой спрос?

— Я и сейчас ее люблю, — спокойно сказал Серго. — Таких женщин больше нет на свете. А тебе, Гриша, я больше пить сегодня не дам. Сколько раз уже лечился от алкоголизма? Два или три? Еще один срыв — и в могилу. Испанки на тебя нет. Она бы тебя лопатой закодировала. На всю оставшуюся жизнь.

Над Гиви тихонько посмеялись и решили, что Испанка — смогла бы. А в глазах Гиви загорелся нехороший ядовитый огонек.

— Ты ее любишь, это понятно, — с ухмылкой пробормотал он. — Великая женщина! Хотя как можно любить морщины — не представляю. Это что-то физиологически ненормальное. Нормально — любить молоденьких! Вот у меня такой букет студенточек! Но это — ш-ш-ш… А вот она — она ж тебя точно любила? Говорят, старух очень даже тянет на молодых и свежих!

— Никакого букета у тебя нет, — жестко сказал Серго. — Ты же конченый алкаш, Гриша, с двух рюмок коньяка развезло. Алкаш и неудачник, кому ты такой нужен? Последняя твоя пассия — продавщица из продуктового на Ленина, но и она тебя турнула, когда из ее дома начал тащить. Мы же в одном городе живем, тут все на виду. И, кстати, разведка доложила — именно ты больше всего грязи набрасывал на честное имя Испанки.

— Серго, да ну их, эти разборки, — пробормотал смущенно Дато. — Чего теперь ворошить прошлое?

— Но мы же собрались здесь в память об Испанке, — серьезно сказал Серго. — Мы — ее лучшие и любимые ученики. Всех нас она опекала и тянула к лучшей жизни. Вано по ее рекомендации в разведке…

— На дипломатической работе вообще-то, — возразил несмело Вано.

— … Вано в разведке под прикрытием, Гиви ее стараниями кандидатскую в нашем сраном институте защитил, да такую, что на мировом уровне не стыдно показать, и не вина Испанки, что этот недоумок пропил свою судьбу… Дато с ее пинка большим начальником заделался, а я… я ей в своей жизни обязан всем. В том числе и самой жизнью. Так кому, как не нам, защищать ее светлое имя?

— Тебе легко говорить! — взвился пьяный Гиви. — Ушел на завод и живешь себе спокойненько! А у нас в институте как на ядерной бомбе! Не поддержишь кодлу, и не видать квартиры до пенсии! А я вообще-то тоже по-человечески жить хочу! А выделишься из компании — жизни в институте не будет! Да, я тоже наговаривал на нее! И что⁈ Не я такой — жизнь такая! Жопу лизать не будешь — на всю жизнь в контролерах ОТК застрянешь, что ты и продемонстрировал! Ну и как, тепло ли тебе, хорошо ли в контролерах на сто сорок зарплаты, гений ты наш⁈

— Испанка тебя не предала бы, — заметил Серго. — И не предавала.

— То Испанка, — буркнул Дато. — Уникальная личность. Таких сейчас не выпускают. Я, честно признаюсь, в студентах ее побаивался. Я и сейчас ее боюсь. Так и кажется, что стоит рядом и смотрит строго… Она и свою жизнь отдала революции, и любую чужую без сомнений запросто туда же, в костер классовой борьбы… А мы, Серго, совсем другие. Мы — обычные, рядовые жители страны Советов.

— Пьем, воруем, унижаемся за жизненные блага, — простецки улыбнулся Вано. — Не мы такие, Серго, жизнь такая. Так что простим Гиви, да? Он попал в непростые жизненные обстоятельства, мы его хорошо понимаем, да? Давайте лучше споем? Помните, как Испанка заставила нас выучить грузинский за то, что взяли в компании картвельские имена? Как мы с ним мучились! Зато сейчас — ух! Ну, за Испанку и нашу солнечную Грузию!

И в маленькой кухне с полного одобрения всех зазвучало мощное грузинское многоголосое пение:

— Пиросмани, смокхатули…

Все же красота — великая сила! После удивительных, волшебных