Майор: Сорокапятка - Андрей Вершинин

Ответ был такой: неважно.

Если история идёт по-прежнему, он делает то, что делал. Если она свернула — он тем более делает то, что делал, потому что тогда его знание бесполезно и остаётся только ремесло. В обоих случаях действия одинаковые, а значит, вопрос не имеет практического значения.

Он записал это в тетрадь двумя строчками, без объяснений, чтобы никто не понял, и почувствовал огромное облегчение.

Двадцать третьего ноября, в шестом часу вечера, в подвал скатился связной из штаба армии.

Он был в шинели нараспашку, без шапки, и орал ещё с лестницы:

— Товарищи командиры! Соединились! У Калача соединились! Немец в кольце!

Дальше было то, чего Ковалёв не видел ни разу за полтора года.

В подвале сидело человек двадцать. Голодные, грязные, не мывшиеся месяц, с одним орудием на весь дивизион, и трое из них были ранены и не эвакуированы, потому что переправа не работала.

Они сошли с ума на четыре минуты.

Орали. Обнимались. Кто-то плакал, не стесняясь. Кто-то бил кулаком в стену. Молодой боец из последнего пополнения кричал «попались, попались!» и не мог остановиться, пока его не встряхнули за плечи.

Сычёв сидел на ящике и молчал.

Ковалёв посмотрел на него и увидел, что старшина плачет — беззвучно, ровно, не меняя выражения лица, глядя прямо перед собой, и слёзы текут по щекам в седую щетину.

— Пётр Игнатьевич, — сказал Ковалёв.

Старшина вытер лицо ладонью.

— Я, товарищ капитан, — сказал он ровным голосом, — сорок первый вспомнил. Как мы под Вязьмой шли, помните? Девятнадцать суток. И как я, дурак, панораму нёс.

— Помню.

— Вот теперь они пойдут, — сказал Сычёв. — По этой самой степи. Только зимой и без панорам.

Он высморкался и добавил своим обычным хозяйственным тоном:

— Разрешите выдать по сто грамм? У меня на такой случай отложено.

— Выдавай.

Через час, когда все выпили и наговорились, Ковалёв поднялся наверх.

Он стоял в проломе стены, над Волгой, по которой уже шла густая шуга, и смотрел на запад, где над степью время от времени взлетали ракеты.

Там, в этой степи, за девяносто километров, сейчас начиналось то, что он два месяца знал наизусть, а сегодня услышал.

Он знал, как это будет. Знал, что триста тысяч человек в кольце будут ждать деблокады и не дождутся; что им начнут возить продовольствие по воздуху и привезут вчетверо меньше нужного; что в январе они будут есть лошадей, потом не есть ничего; что мороз дойдёт до тридцати; что в феврале выйдут девяносто тысяч, из которых домой вернутся шесть.

Он знал даже, что это будет описано в сотнях книг с обеих сторон.

Он стоял и пытался почувствовать торжество — и опять, как в декабре сорок первого, обнаружил вместо него другое.

Он вспоминал не немцев.

Он вспоминал дорогу на восток в октябре сорок первого: полуторку с распахнутыми дверями и архивом, разлетающимся по кювету; гаубицу на тракторе без горючего и расчёт, сидящий рядом на станинах, потому что бросить нельзя, а везти нечем; раненого, который вежливо просил пить у всех сразу; мальчишку у мёртвой лошади с большим ножом.

Он вспоминал Сулимова, который увёл семьдесят человек и которого нашли на просёлке у Липок.

Он вспоминал, как Сычёв на каждом привале пересчитывал вслух людей, лошадей, банники и лопаты — единственный доступный ему способ утверждать, что мир ещё поддаётся счёту.

Всё то же самое сейчас начиналось там, за девяносто километров, только с другими людьми, и эти другие люди пришли сюда сами.

Ковалёв постоял ещё немного и пошёл вниз, в подвал, потому что было холодно, а нога к вечеру начинала ныть.

По дороге он подумал, что завтра надо будет разослать по батареям — по обеим батареям, оставшимся от дивизиона, — новые указания: про то, что в ближайшие недели немец в городе будет драться злее, потому что окружённый всегда дерётся злее; про экономию снарядов; про то, чтобы не расслаблялись, потому что до второго февраля ещё семьдесят суток и все семьдесят придётся работать.

Он сел на ящик под коптилкой, достал тетрадь и записал итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе по-прежнему не разрешал:

Теперь они в мешке.

Январь сорок третьего года был самым холодным месяцем за всю войну, и Ковалёв запомнил его не по боям, а по немцам.

Немцы начали сдаваться в январе. Не по приказу — приказа не было и до последнего не будет, — а поодиночке, по трое, по десятку: выходили из подвалов и развалин с поднятыми руками, замотанные во всё, что нашли, с лицами, которых Ковалёв не видел никогда.

Первого он увидел десятого января, в день, когда началась операция по ликвидации окружённых.

Тот вышел на позицию его единственного орудия сам, в сумерках, споткнулся о щит, упал и не встал. Его подняли. Он был в шинели поверх летнего мундира, в двух парах носков, надетых на сапоги, и с обмороженными до черноты руками. Ему было лет двадцать, и он всё время повторял одно слово, которого никто не понял, пока Мамаев, знавший немецкий по школе, не разобрал: «хлеб».

Его накормили.

Дали кусок мёрзлого хлеба и кружку кипятка, и он ел так, как ели в котле под Вязьмой в октябре сорок первого: медленно, откусывая по крошке, растягивая, — и Ковалёв, глядя на это, отвернулся, потому что видел то же самое у Бабушкина полтора года назад.

— Товарищ капитан, — сказал Мамаев тихо. — А ведь жалко.

— Жалко, — согласился Ковалёв.

— И правильно, что жалко?

Ковалёв подумал.

— Правильно, — сказал он. — Только пусть это тебе не мешает завтра работать. Он сюда пришёл сам. Его сюда никто не звал. Жалей и работай.

К двадцатым числам сдаваться начали десятками, потом сотнями.

Их гнали на восток по тем же улицам, по которым в сентябре они наступали, — колоннами, серо-бурыми, бесконечными, и городская детвора, откуда-то взявшаяся в этом городе, где, казалось, не могло остаться ни одного ребёнка, выбегала смотреть.

Дети смотрели молча. Взрослые тоже.

Ковалёв стоял у пролома и смотрел на одну такую колонну — человек четыреста, — и то, что он чувствовал, никак не хотело складываться в простое.

Он вспоминал июль сорок первого: серые фигурки на броне, загорающий пулемётчик, дозор, который